И тут я почувствовала. Не боль, не облегчение. Пустоту.

Взгляд упал на руку, все еще прижатую к груди Торвина. Маленький фиолетовый камень, мой спутник, мой защитник, мой проклятый дар... был мертв. Свет в нем угас. Тепло ушло. Он был просто холодным, серым осколком. А потом, с тихим, жалким щелчком, он треснул. Еще раз. И рассыпался в моей ладони в мелкую, безжизненную пыль, которую ветерок тут же разнес по залу.

Связь оборвалась. Та самая, что тянулась между нами с момента взрыва в ущелье, что грела меня, что пугала, что говорила со мной без слов. Она исчезла. Осталась лишь тишина. Глубокая, абсолютная, одинокая тишина внутри меня. Я сидела, смотря на пустую ладонь, и не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла даже заплакать. Это была потеря больше, чем потеря конечности. Это была потеря части души.

И в этой мертвой тишине раздался звук. Глубокий, хриплый, но такой живой вздох.

Торвин подо мной пошевелился. Его грудь под моей рукой поднялась, наполняясь воздухом. Он сдавленно закашлялся, и его веки дрогнули, а потом медленно, тяжело приподнялись. Его глаза, ясные и голубые, несмотря на боль и усталость, сфокусировались на мне. В них не было понимания произошедшего. Было лишь недоумение, боль и бездонное, безотчетное облегчение от того, что он жив. И что я жива.

Он был жив. А мой камень — нет. Цена была заплачена.

Воздух в зале, еще секунду назад дрожавший от остаточной энергии, замер. Было слышно лишь тяжелое, хриплое дыхание Торвина и бешеный стук моего собственного сердца. Я все еще сидела на коленях, сжимая в пустой ладони прах того, что было частью меня, и смотрела на него, на живого, дышащего Торвина, не в силах осознать это чудо.

И тогда кристалл снова заговорил. В последний раз.

Свет погас не полностью. Он сконцентрировался, сжался в центре гигантского многогранника, и из него родилась фигура. Голограмма. Женщина. Высокая, стройная, с усталым, но полным непоколебимой воли лицом. Ее черты... ее черты были до боли знакомы. В них угадывались мои собственные — форма глаз, разрез губ, высокий лоб. Она была одета в тот же функциональный комбинезон, что и люди на фресках, и смотрела прямо на нас, словно через толщу тысячелетий.

Ее голос прозвучал в зале не как эхо, а четко и ясно, на том же древнем языке, что звучал в воспоминаниях, но почему-то я понимала каждое слово. Не ушами, а умом.

— Арканит — не магия, — сказала она, и ее взгляд был тяжелым и печальным. — Это мост. Мост между материей и энергией. Он может давать жизнь. Может питать целые миры. — Ее голос дрогнул. — И он может уничтожать их. Это топливо и оружие в одной форме. Выбор за тем, в чьих руках он окажется.

Она обвела рукой вокруг, указывая на стены, на своды, на сам корабль.

— Этот ковчег больше не взлетит. Его время прошло. Но его сердце... — ее взгляд упал на кристалл под ней, — ...все еще бьется. Оно может дать начало чему-то новому. Новому знанию. Новой эре. Или новой тьме.

Она помолчала, и в ее глазах стояла вся тяжесть ответственности за целую цивилизацию.

— Мы были детьми звезд, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала бесконечная тоска. — И мы верим, что наши дети... наши далекие потомки... однажды снова вернутся к ним. — Ее взгляд стал пристальным, почти гипнотическим, обращенным прямо к нам. — Берегите этот свет. Храните его. Не дайте тьме его поглотить.

Ее образ дрогнул, стал прозрачным.

— Выбор за вами... — прозвучали ее последние слова, и голограмма рассыпалась на мириады светящихся частиц и исчезла.

Свет в кристалле погас окончательно. В зале воцарилась настоящая, глубокая тишина. Даже ветер снаружи не доносился.

Я медленно перевела взгляд на Торвина. Он уже сидел, опираясь на локоть, его лицо было бледным, но сознание — ясным. Он смотрел на меня, а потом на огромный, теперь просто молчаливый черный кристалл. Мы не произнесли ни слова. Не нужно было.

Весь ужас, вся ярость, все бегство — все это привело нас сюда. К этому моменту. К этому выбору. Мы сидели на обломках погибшей цивилизации, у ее все еще бьющегося сердца. Мы держали в руках — буквально, в моей ладони, в виде праха, и метафорически, в виде этого монолита — наследие целого мира. Знание, способное возвысить или уничтожить все, что мы знали.

И теперь нам двоим, всего лишь ярлу-изгнаннику и девушке из другого мира, предстояло решить, что с этим делать.

***

Торвин молчал. Боль в ребрах и спине была острой и ясной, напоминая о том, что он жив. Но вся остальная боль — от предательства, от потери дома — вдруг отошла на второй план, смятая невероятием того, что только что открылось.

Он смотрел на огромный кристалл и видел уже не магический артефакт. Он видел двигатель. Сердце корабля. Он видел силу, что могла бы согреть все его поселение долгой зимой, дать свет, энергию, жизнь. И он видел оружие, что могло обратить в пепел все на свете.

Его взгляд перешел на Алису. На ее бледное, испуганное лицо, на ее пустую ладонь. Она заплатила за это открытие цену. Она потеряла часть себя, чтобы спасти его и остановить мага. И теперь она смотрела на него, и в ее глазах он читал тот же вопрос, что вертелся и в его голове: «Что теперь?»

Он был воином. Вождем. Он привык принимать решения, от которых зависели жизни. Но это... это было выше него. Выше любого человека.

Он медленно, с усилием, поднялся на ноги, шатаясь, подошел к ней и опустился рядом на одно колено. Он не смотрел на кристалл. Он смотрел только на нее.

— Ты слышала ее, — его голос был хриплым, но твердым. — Выбор за нами.

Он не предлагал решения. Он просто констатировал факт. Их двое. И этот груз они понесут вместе.

Путь обратно через Пустошь казался еще длиннее и безрадостнее. Мы шли уже не как беглецы, крадущиеся в неизвестность, а как... тюремщики и пленники. Маг, вернее, то, что от него осталось, беспомощно брел между нами, опираясь на посох, который Торвин срезал для него из корявого дерева. Его могущество испарилось, оставив после себя лишь дряхлое, немощное тело и пустой, безумный взгляд, устремленный куда-то внутрь себя. Он бормотал что-то несвязное на своем языке, и в его словах уже не было ни угроз, ни величия — лишь детский, старческий лепет. Оставить его в Пустоши значило обречь на мучительную смерть. Вести с собой — быть может, на суд. Или на вечное заточение. Это была наша ответственность.

Но главный груз был не в нем. Он был в нас. В знании, что мы несли обратно. Мы не могли оставить кристалл. Он был слишком опасен. Слишком велик соблазн для любого, кто мог случайно наткнуться на него. Наш побег обернулся миссией. Мы возвращались не с повинной головой. Мы возвращались как хранители. Стражи самой опасной тайны этого мира. С силой, которую нельзя было использовать, но которую нужно было охранять от чужих глаз и алчных рук. Это знание тяжелее любого груза давило на плечи, делая каждый шаг по мерзлой земле осознанным.

С каждым днем знакомые очертания холмов становились все отчетливее. Воздух терял ледяную остроту Пустоши, в нем снова появлялись запахи хвои и влажной земли. И вот мы увидели частокол. Пока еще далекий, как игрушечный, но уже родной и пугающий одновременно. Что нас ждет там? Ненависть? Страх? Новые обвинения?

И тогда мы увидели их. Группу всадников, выехавшую нам навстречу. Во главе — высокая, худая фигура с луком в руке. Аса.

Они остановились в сотне шагов, оценивая. Их взгляды скользили по нам, по нашему жалкому виду, по старику-магу, и в них читалось недоверие и напряженная готовность к бою.

Аса спрыгнула с лошади и сделала несколько шагов вперед. Ее взгляд, острый и цепкий, впился в нас, ища ответы. И тогда он упал на что-то позади нас. На восток. Ее глаза расширились. Она замерла, а затем медленно, почти против воли, опустилась на одно колено, склонив голову. Воины за ней, ошеломленные, один за другим последовали ее примеру, образуя молчаливую, преклоненную шеренгу.