— Таких мудрых жен... звали *ведуньями*.

***

Аса наблюдала за старейшиной, и в ее душе боролись противоречивые чувства. Облегчение от того, что брат жив, смешивалось с тревогой. Слова целителя были не просто признанием — они были клеймом. «Ведунья». Это было больше, чем знахарка или провидица. Это была сила, с которой считались и которую боялись испокон веков. Это возносило Алису на недосягаемую высоту и одновременно делало ее мишенью для еще больших страхов и интриг.

Она видела, как побледнела девушка, как в ее глазах вспыхнула не гордость, а чистый, животный страх. Она понимала это. Прозвище «ведунья» было мечом с двумя лезвиями. Оно давало защиту, но отнимало последние надежды на обычную жизнь. Отныне она навсегда останется чужой, инаковой, отмеченной.

Аса вздохнула и незаметно перекрестилась под складками платья. Ее тихая радость за брата омрачилась. Буря, принесенная этой хрупкой девушкой, не утихла. Она лишь перешла в новую, более опасную фазу. И ей, Асе, предстояло быть буфером между своей семьей и этим новым, пугающим статусом Алисы. Она смотрела на испуганное лицо «ведуньи» и чувствовала, как между ними возникает новая, невидимая связь — не подруг, а сообщниц поневоле, двух женщин, волею судьбы вставших на пути у целого мира традиций и предрассудков.

Следующие дни слились в одно сплошное, тревожное ожидание. Торвин был слаб, как ребенок, и требовал постоянного ухода. Она стала его тенью, его тихим, незаметным стражем у постели. Приносила ему крепкий бульон, который варила сама, бдительно следя, чтобы никто не подсыпал туда ничего «на удачу» или «для умиротворения духов». Меняла повязки на его ране, с облегчением отмечая, что края розовеют, а страшная чернота и опухоль окончательно сошли. В эти тихие минуты, когда он дремал, а она сидела рядом, между ними возникала странная, молчаливая связь. Он уже не смотрел на нее как на диковинку или инструмент. Его взгляд стал более... привычным. Почти что своим.

Однажды под вечер, после долгого дня, ее силы окончательно иссякли. Она присела на низкую скамью у его ложа, чтобы просто передохнуть, положив голову на сложенные на краю постели руки. Тепло от его тела и монотонное, ровное дыхание действовали усыпляюще. Глаза сами собой закрылись, и сознание поплыло в темноту.

И тогда пришел сон. Не смутный и обрывочный, а яркий, как вспышка молнии. Она будто парила высоко над землей, видя все как на ладони. Узнавала изгиб знакомой речки, у которой она чуть не утонула, спасая ребенка. Видела, как она впадает в небольшое, но глубокое озеро, форма которого с высоты напоминала полумесяц. И взгляд ее притянуло к одинокому, старому дереву на берегу. Его когда-то могучий ствол был наполовину сломан давней бурей, и корни, вывернутые из земли, тянулись к небу, как скрюченные пальцы. И там, под самым основанием, среди переплетения корней и темной земли, что-то сверкнуло. Ярко, ослепительно, холодным, металлическим блеском. Самородок. Не просто камень. Серебро.

Сон был настолько реальным, что она почувствовала во рту вкус холодного металла и земли. И это ощущение было таким сильным, что вырвало ее из сна. Она не просто проснулась. Она услышала свой собственный голос, тихий, но отчетливый, бормочущий всего несколько слов:

— *Silfur undir brotnu tré...* Серебро под сломанным древом...

Глаза распахнулись. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело. И тут же она поняла, что не одна. Ее взгляд встретился с его взглядом. Торвин не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на нее. Его глаза, уже ясные и собранные, были пристальными, пронзительными. В них не было ни сонливости, ни усталости. Был лишь напряженный, острый как лезвие интерес.

Он молчал несколько секунд, давая ей прийти в себя, осознать, что она только что сказала. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, будто перед грозой.

— *Hvað sagðir þú?* — спросил он наконец. Его голос был тихим, почти шепотом, но в нем слышалась стальная уверенность и любопытство, которое уже нельзя было игнорировать. «Что ты сказала?»

Он слышал. Он все слышал. И теперь требовал ответа. Ответа, которого у нее не было. Только сон. Только безумная, невозможная уверенность в том, что это правда.

***

Торвин проснулся от ее беспокойного дыхания. Она сидела, склонившись над его ложем, и ее сон был тревожным — веки подрагивали, губы шептали что-то неслышное. Он наблюдал за ней, за этой загадкой, что спасла ему жизнь, и чувствовал незнакомое до сих пор чувство — не обязанность, не расчетливый интерес, а странную, тихую привязанность. Она выглядела такой юной и беззащитной во сне.

И тогда она произнесла это. Слова были тихими, но абсолютно четкими. *Серебро. Под сломанным древом.*

Лед прошел у него по спине. Это было не просто бормотание. Это было указание. Место — речка, впадающая в озеро, старое сломанное дерево — он знал его. Охотился там. И серебро... Серебро могло спасти его клан. Выменять еду у южан, купить оружие, заплатить дань, если потребуется. Это была не удача. Это был шанс на выживание.

Ее глаза открылись, полные испуга и смятения. Она сама, казалось, не понимала, что только что сказала. Но он-то понял. Его прежние подозрения, его попытки рационально объяснить ее «дар» как удачу или наблюдательность, рассыпались в прах. Это было нечто иное. Нечто настоящее.

Его вопрос прозвучал тихо, но в нем была вся тяжесть его надежд и вся сила его воли. Ему был нужен не ответ. Ему нужно было подтверждение. Подтверждение того, что эта хрупкая девушка, спящая у его постели, и вправду была тем, чем ее начали считать, — даром богов или проклятием, но ключом к будущему его народа. И он был готов поверить. Поверить в нее.

***

Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко, словно пыталось вырваться наружу и убежать прочь от всего этого безумия. Я смотрела на Торвина, на его пристальный, непроницаемый взгляд, и понимала, что нужно говорить. Но что? Что мне приснилось? Это звучало так... нелепо. Так по-детски.

— Мне... приснилось... — начала я, с трудом подбирая слова на этом чужом, колючем языке, чувствуя, как горит лицо от смущения. — Я видела... место. Ручей, что впадает в озеро, как полумесяц. И дерево... старое, сломанное бурей. — Я сделала жест руками, показывая, как оно упало. — И под ним... под корнями... — я замолчала, сглотнув комок нерешительности, — ...что-то блестело. Как вода, но... твердое. *Silfur*. Серебро.

Я ждала. Ждала его насмешки, снисходительной ухмылки, раздраженного отмахивания. Ждала, что он поймет, как я устала, что мой мозг просто породил бредовую фантазию.

Но он не засмеялся. Не усмехнулся. Он просто смотрел на меня все тем же тяжелым, взвешивающим взглядом. Его лицо не дрогнуло ни единой мышцей. Казалось, он просчитывает каждое мое слово, каждую интонацию, как просчитывал бы движение врага на поле боя.

Потом, медленно, очень медленно, он кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно.

— Я знаю это место, — произнес он голосом, в котором не было ни тени сомнения.

Он не стал спрашивать, уверена ли я. Не потребовал подробностей. Он просто принял мой сон как факт. Как доклад разведчика. Это было пугающе.

Он свистнул, коротко и резко. В проеме двери тут же возникли двое его дружинников — те самые, что помогали держать его во время... процедуры. Их лица были привычно суровы и внимательны.

Торвин что-то быстро и тихо сказал им, его слова были отрывистыми и точными. Я услышала знакомые слова: «ручей», «озеро», «сломанное дерево». И наконец — «*leita að silfri*». Искать серебро.

Воины бросили на меня быстрый, непонятный взгляд — в нем было и любопытство, и недоверие, — но кивнули и молча вышли. Их шаги затихли за дверью, и в комнате повисла оглушительная тишина. Дело было сделано. Мои безумные слова отправили людей на бесполезные, как мне казалось, поиски.

И начался самый долгий день в моей жизни. Каждая минута тянулась как час. Я пыталась заниматься обычными делами — убраться в комнате, помочь Ингe на кухне, но мои руки не слушались, а мысли постоянно уносились к тому ручью, к тому дереву. Я представляла, как воины придут туда, обыщут все вокруг и вернутся ни с чем. Как их лица исказятся разочарованием и злостью. Как взгляд Торвина снова станет холодным и отстраненным. Как старейшины начнут требовать моей крови за обман и насмешку над ярлом.