Алиса не отшатнулась. Ее лицо было бледным, как снег, губы плотно сжаты, но рука, держащая нож, не дрогнула. Она водила раскаленным лезвием по почерневшим краям раны, выжигая мертвую плоть, и Аса с ужасом и восхищением видела, как та чернота исчезает, оставляя после себя хоть и страшный, но чистый, кровоточащий разрез.

И сквозь шипение мяса и хрипы Торвина Аса уловила его бормотание. Слова о южанине. Ее собственное сердце сжалось от нового страха. Он был прав. Даже если они спасут его сейчас, угроза никуда не делась. Маг где-то там, во тьме, ждал. И он обязательно вернется.

Она посмотрела на Алису, на ее сосредоточенное лицо, и впервые не увидела в ней ни колдунью, ни провидицу. Она увидела просто человека. Очень молодую, очень испуганную девушку, которая делала все, что могла, чтобы спасти того, кто стал ей... кем? Защитником? Тюремщиком? Единственной ниточкой в этом жестоком мире?

И в этот момент Аса поняла, что ее долг — защищать не только брата. Теперь ей предстояло защищать и ее. Хрупкую, странную надежду, что пришла к ним из-за тумана и уже успела перевернуть все их жизни с ног на голову. Война была не только за жизнь Торвина. Она только начиналась.

***

Шипение было оглушительным и отвратительным. Резкий, сладковато-горький запах паленого мяса ударил в нос, заставляя сжаться желудок. Торвин, даже в беспамятстве, издал сдавленный, хриплый стон, его тело напряглось в дуге нечеловеческой боли, а затем обмякло, окончательно погрузившись в спасительную бездну бессознания. Тишина, наступившая после, была страшнее любых криков.

Время спрессовалось, превратившись в один сплошной, кровавый момент. Пальцы, казалось, действовали сами по себе, движимые чистейшим адреналином и остатками профессиональной памяти, выхваченной из медицинских сериалов. Обугленные, почерневшие края раны нужно было убрать. Взяла нож уже холодной стороной лезвия и начала соскабливать их, стараясь не смотреть на то, что делает, а только чувствовать. Потом — самый ужасный момент — надавила на воспаленную плоть вокруг раны, выдавливая густой, зеленоватый гной, который сочился отовсюду. Его было так много, что казалось, он не закончится никогда.

Плеснула на рану крепкого алкоголя, зная, что это дикая боль, но иного выбора не было. Он должен был выжечь всю заразу. Торвин даже не шевельнулся. Потом — чистые тряпки, тугая, давящая повязка, чтобы остановить кровь и защитить от грязи. Все действия заняли не больше десяти минут, но когда она закончила, руки дрожали так, что она едва могла разжать пальцы, чтобы отпустить нож. Она отшатнулась и прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. В ушах стоял звон, перед глазами плясали черные точки. Она не просто устала — она была опустошена до самого дна, будто кто-то вычерпал из нее всю жизнь, всю волю, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку.

Но дело было сделано. Теперь оставалось только ждать. И молиться.

***

Аса молча наблюдала за всем происходящим, ее лицо было каменным, но глаза выдавали смесь ужаса и зарождающейся надежды. Когда все было кончено, она молча подала Алисе чашу с водой и влажную тряпку, чтобы та могла смыть с рук кровь и сажу. Потом указала на низкую скамью у постели Торвина.

И началась ночь. Самая длинная ночь в ее жизни. Она сидела на той скамье, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому его дыханию, к каждому хрипу. Каждый час она проверяла повязку — не просочилась ли кровь, не слишком ли туго? Меняла компрессы, смоченные в прохладной воде, на его пылающий лоб. Его тело то леденело от озноба, то пылало в огне лихорадки. Она сидела и держала его руку в своих, не зная, помогает ли это ему, но чувствуя, что должна делать хоть что-то.

Постепенно, под утро, самое страшное начало отступать. Его дыхание, до этого хриплое и прерывистое, стало глубже, ровнее. Страшный, лихорадочный румянец на щеках стал спадать, уступая место обычной, хоть и мертвенной бледности. Жар отступал, капитулируя перед ее отчаянным вмешательством.

И тогда он зашевелился. Не резко, а медленно, с тихим стоном. Его веки дрогнули и медленно приподнялись. Глаза были мутными от недавнего бреда, но в них уже не было того дикого, неосознанного ужаса. Они были ясными. Уставшими до глубины души, но ясными.

Его взгляд медленно скользнул по темному помещению, пока не нашел ее. Она сидела рядом, вся перемазанная сажей и запекшейся кровью, с темными кругами под глазами и спутанными волосами. Она была похожа на призрак, на выходца с того света.

Он смотрел на нее долго, молча, и в его взгляде не было ни вопроса, ни удивления. Было лишь тихое, бездонное понимание. Потом он медленно, с видимым трудом, словно его рука весила центнер, поднял ее. Пальцы были холодными и слабыми. Он дотянулся до ее щеки и коснулся ее легким, почти невесомым движением, стирая пятно сажи.

Его губы шевельнулись, пытаясь издать звук. Получился лишь хриплый, сдавленный шепот, но она расслышала каждое слово, каждую букву.

— Алиса... — прохрипел он, и ее имя на его устах прозвучало как самое невероятное заклинание. Он замолчал, собирая силы, а потом добавил, глядя прямо в ее глаза: — Ты...

Он не договорил. Слишком слаб был. Но в этом одном слове, в его взгляде, было все. Благодарность. Признание. И что-то еще, огромное и невысказанное, что повисло в воздухе между ними, согревая лучше любого очага.

Слово замерло в воздухе, недоговоренное, но от этого ставшее еще весомее. Его рука, холодная и тяжелая, соскользнула с ее щеки и бессильно упала на шкуры. Веки сомкнулись, дыхание выровнялось, глубокое и ровное, унося его обратно в целительный сон, на этот раз — без кошмаров и лихорадки. Но слово осталось. *Алиса.* Оно звучало в тишине комнаты громче, чем любой крик или гром. Он запомнил. Не «южанка», не «ведьма», не «провидица». Он запомнил ее имя, услышанное, должно быть, лишь однажды, в самом начале, когда она от отчаяния назвала себя. И теперь произнес его своим, низким, хриплым от слабости голосом. Это было признанием. Принятием. Это было важнее любой благодарности.

Она сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щеке, только что тронутой его пальцами, катится предательская слеза, смывая полосу сажи. И в этот момент встретилась взглядом с Асой. Та стояла у очага, держа в руках свежие тряпки для компрессов, и смотрела на них. Не на него, не на нее, а на них обоих. И в ее обычно строгих, пронзительных глазах не было ни удивления, ни неодобрения. Лишь тихое, глубокое понимание и какая-то странная, почти печальная нежность. Она молча кивнула Алисе, словно говоря: «Я вижу. Я понимаю». И в этом молчаливом согласии была целая вселенная.

***

Утро пришло мягкое, серое, наполненное запахом влажной земли и дыма. Торвин все еще спал, и его сон был мирным. Дверь в его покои скрипнула, и в проеме показалась фигура старейшины-целителя. Того самого, что настаивал на жертвоприношениях. Его лицо было настроено скептически и готово к обвинениям. Он приблизился к ложу, его глаза, выцветшие от возраста, прищурились, изучая повязку, потом прикоснулся ко лбу Торвина, ища жар.

И тут его надменная маска затрещала. Он отдернул руку, будто обжегшись, а потом снова, с недоверием, прикоснулся к коже. Жара не было. Только нормальное тепло живого, спящего человека. Он наклонился, опасливо понюхал воздух — сладковатый запах гнили ушел, остался лишь легкий дух дыма и трав. Он качнул головой, не в силах поверить своим ощущениям. Немое изумление, смешанное с суеверным страхом, исказило его черты.

Он медленно повернулся к Алисе, которая замерла у стены, пытаясь стать невидимой. Его взгляд был уже не враждебным. Он был... пораженным. Испуганным. Он смотрел на нее, как смотрят на явление природы — ураган или падающую звезду.

— Ты, — его голос скрипел, как старое дерево. — Ты не просто видишь духа. — Он сделал шаг к ней, и его глаза расширились. — Ты повелеваешь огнем и плотью. Ты изгнала яд, выжгла порчу...

Он замолчал, словно подбирая слова, которые были слишком древними и страшными, чтобы произносить их просто так. Потом выдохнул, и в его шепоте прозвучало одновременно благоговение и ужас.