Он сделал шаг ближе, и от него потянуло запахом странных трав и озоном, как после грозы. Его голос упал до почти интимного шепота, но каждое слово врезалось в сознание, как отточенный клинок.

— Но знай, на Юге, — он кивнул куда-то за частокол, в сторону бескрайних неизвестных земель, — за твою... пыль... дадут много золота. Очень много.

«Пыль». Он говорил обо мне, как о вещи. Как о ресурсе. Комок страха и обиды встал в горле.

И в этот момент из-за его спины, из сгущающихся сумерек у дальней стены, возникла новая тень. Большая, знакомая и на тот момент до слез желанная. Торвин подошел абсолютно бесшумно, как настоящий хищник. Его рука, тяжелая и неумолимая, легла на плечо мага, заставляя того вздрогнуть от неожиданности.

— Разговор окончен, южанин. — Голос Торвина был тихим, низким, и в нем не было ни капли гостеприимства. Он звучал, как скрежет камня по камню, и обещал ничего хорошего. — Твои услуги нам не нужны.

Маг медленно, очень медленно обернулся. Его ухмылка не исчезла, но стала натянутой, фальшивой. Он не пытался вырваться, лишь слегка повел плечом, давая понять, что прикосновение ему неприятно.

— Ярл, — произнес он со сладковатой почтительностью, которая была оскорбительнее прямого хамства. — Я заводил легкую беседу с вашей... интересной гостьей.

— Я сказал, окончен, — повторил Торвин, и его пальцы впились в темную ткань плаща мага чуть сильнее.

Тот замер на секунду, его глаза метнулись от моего лица к непроницаемому лицу Торвина. Он взвесил свои шансы и, видимо, нашел их невысокими. Сделал изящный, ироничный поклон.

— Как прикажете. Приятного вечера.

Он отступил на шаг, высвобождая свое плечо, и повернулся к выходу. Но прежде чем уйти, он бросил на меня последний взгляд. И в этом взгляде не было ни злости, ни разочарования. Было лишь спокойное, уверенное знание и обещание. *Это не конец*, — говорили его глаза. *Я вернусь за тобой.*

И скрывшись в темноте, он оставил после себя ледяную пустоту и чувство, что только что избежала одной ловушки, чтобы попасть в другую, куда более опасную.

***

Торвин наблюдал за южанином с момента его появления в поселении. Чужая, слишком утонченная манера держаться, дорогие, не по сезону легкие одежды, тот самый посох, от которого веяло тихой, неестественной силой — все в нем кричало об опасности. И когда тот направился к ней, к его личной загадке, его единственной надежде и проблеме, Торвин начал двигаться, как тень.

Он слышал их разговор. Вернее, слышал странную, режущую слух речь южанина и ее испуганный, невнятный лепет в ответ. Он не понял слов, но понял суть. Южанин что-то знал. Что-то предлагал. И она боялась.

Его вмешательство было не защитой. Это был акт собственности. Никто не смел трогать то, что принадлежало ему. Никто не смел приходить в его дом и шептаться с его... его вещью. Его провидицей.

Когда южанин ушел, Торвин еще какое-то время смотрел ему вслед, его лицо было темным и нечитаемым. Потом его взгляд упал на нее, на ее бледное, перекошенное страхом лицо. В ее глазах он прочитал все ту же историю: разруху и спасение, смешанные в одном хрупком сосуде.

Он не стал ничего спрашивать. Не стал утешать. Он просто повернулся и ушел, оставив ее одну с ее страхами. Но теперь он знал. Угроза обрела имя и лицо. И она пришла не с Севера, а с Юга. Игра усложнилась.

Несколько дней прошли относительно спокойно, если слово «спокойно» вообще можно было применить к жизни в суровом поселении клана Снежного Медведя. Страх перед магом постепенно отступил на задний план, вытесненный привычной рутиной: работой на кухне, заучиванием новых слов, украдкой брошенными взглядами на Торвина, который, казалось, намеренно игнорировал мое существование после случая с южанином. Он был всегда занят, всегда в движении — проверял дозоры, уходил на охоту, решал споры.

В тот день они вернулись с охоты раньше обычного. И не с громкими криками и добычей на плечах, а тихо, понуро. И сразу стало ясно, что что-то не так. Торвин шел впереди, но его походка была не той уверенной, твердой поступью вождя, а неровной, чуть шатающейся. Лицо его, обычно загорелое и живое, было землисто-бледным, а на лбу блестел нездоровый, липкий пот. В глазах, обычно таких ясных и холодных, горел лихорадочный, нехороший блеск. Он пытался держаться прямо, отдавать приказы, но его голос звучал глухо, прерывисто.

Все видели это, но никто не смел подойти. Таков был закон его мира — вождь должен быть сильным, всегда. Слабость не прощалась даже ему. Он дошел до своего места у очага и тяжело опустился на скамью, сделав вид, что углубляется в изучение резьбы на своем кубке. Но его пальцы едва держали тяжелую деревянную чашу.

Наступил вечер, и длинный дом начал наполняться людьми, запахом еды и дымом. Торвин оставался на своем месте, отказываясь от пищи. Когда он попытался подняться, чтобы пройти к своей перегородке, ноги подкосились. Он качнулся, огромное тело на мгновение потеряло равновесие, и он едва не рухнул наземь, успев схватиться за край стола. По залу пронесся сдавленный вздох. Притворяться больше было нельзя.

Аса, сидевшая рядом со мной, встрепенулась первой. Ее лицо стало серьезным и сосредоточенным. Она кивнула мне, и мы вместе подошли к нему. Он попытался отмахнуться, что-то пробурчать, но силы уже оставляли его. Мы взяли его под руки, и я почувствовала, как он горит сквозь ткань рубахи. Он оперся на нас, практически не скрывая этого теперь, и мы, две женщины, почти поволокли его мощное, непослушное тело к его постели за перегородкой.

Он рухнул на шкуры с глухим стоном, закрыв глаза. Дышал тяжело и хрипло. Аса, ее руки были удивительно сильными и ловкими для ее возраста, принялась расстегивать его потную, пропахшую дымом и потом рубаху. Он не сопротивлялся.

И тогда мы увидели это. На его боку, чуть ниже ребер, зияла старая, никогда до конца не заживавшая рана. Но теперь она была не просто шрамом. Она была кошмаром. Кожа вокруг нее была воспаленной, багрово-синей, а края самой раны почернели, как обугленное мясо. Из нее сочился густой, зеленовато-желтый гной, и от нее исходил сладковатый, тошнотворно-приторный запах гниющей плоти, который невозможно было ни с чем спутать. Это был запах смерти.

Я подавила рвотный позыв, отшатнувшись. Аса же замерла, ее лицо побелело, как снег за частоколом. Она перевела на меня взгляд, полный не ужаса, а какого-то древнего, первобытного страха, куда более глубокого, чем просто перед болезнью.

— Это не простая рана, — прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова, и в ее голосе звучала леденящая душу уверенность. — Его поразил коготь вурдалака. Яд медленно убивает его.

***

Торвин проваливался в горячий, липкий бред, где тени прошлого смешивались со жгучей болью в боку. Он чувствовал сквозь пелену жара их руки, поддерживающие его, и это причиняло почти физическую боль его гордости. Он — ярл, опора клана — и вот, его волокут к постели, как немощного старика.

А потом он почувствовал, как Аса снимает с него рубаху, и холодный воздух коснулся раны. И вместе с воздухом пришел запах. Тот самый сладковатый, гнилостный запах, который преследовал его неделями, который он тщательно скрывал под повязками и одеждой, заглушая дымом и потом. Запах, который он узнал бы из тысячи. Запах когтей того самого существа из старой легенды, что едва не забрало его жизнь несколько лун назад. Вурдалака.

Он пытался бороться с ядом силой воли, отварами местной знахарки, но тщетно. Яд был сильнее. Он подтачивал его изнутри, медленно, неумолимо. И теперь, когда все раскрылось, им овладело не столько отчаяние, сколько яростное, горькое бессилие. Он не боялся смерти. Он боялся оставить свой клан без защиты, на растерзание Волкам и прочим хищникам. Боялся, что все, что он строил, рухнет в одночасье.

Сквозь мутную пелену он услышал испуганный шепот Асы и почувствовал, как рядом замерла чужеземка. И в самый темный миг его жизни в голове мелькнула абсурдная, безумная мысль. Она видела скрытое. Она говорила с духами. Может... просто может... она сможет увидеть выход и из этой беды? Последняя надежда, тонкая, как паутинка, зацепилась за его угасающее сознание. Он не мог доверить свою жизнь старейшинам и знахаркам. Он мог доверить ее только ей.