***

Старейшина Эйрик все еще держал в руке две половинки священной фигурки, его лицо было искажено гневным недоумением. Эта южанка смела отказываться? Смела показывать, что их испытание недостойно ее? Его пальцы сжали дерево так, что вот-вот готовы были раскрошить его. Он уже собирался издать приказ схватить ее, вывести на чистую воду силой.

Но громкий всплеск и последовавший за ним визгливый, перепуганный крик оборвали все его мысли. Он обернулся вместе со всеми и увидел, как маленький Ульф, сын его покойного друга, исчезает под темной водой. Сердце Эйрика, старое и больное, екнуло и замерло. Все его мудрость, его власть, его подозрения — все это оказалось пылью по сравнению с ужасом происходящего. Он забыл о колдунье, о фигурке, обо всем на свете. Его мир сузился до той точки в реке, где только что был мальчик.

***

Мыслей у меня не было. Был только чистый, животный порыв. Тяжелая, чужая верхняя одежда, наброшенная на плечи Ингой, полетела на землю. Потом — еще один слой. Холод ударил по коже, но до осознания не дошло. Было только видение: темная вода, сомкнувшаяся над маленькой головой.

Бросок вперед был резким, почти падением. Ледяная вода обожгла, как раскаленное железо. Дыхание перехватило, тело пронзила судорога, сознание помутнело на секунду от шока. Это был не холод, это была боль. Всеобъемлющая, парализующая.

Но инстинкт оказался сильнее. В глазах потемнело, легкие горели, но руки уже работали сами, цепляясь, гребя против течения, которое тут же подхватило и понесло, как щепку. Где-то впереди уже слышался рокот — пороги. Смерть.

И тогда в просвете воды мелькнуло бледное пятно лица. Рука рванулась вперед, пальцы вцепились в мокрую кожу, потом в грубую ткань рубахи. Тянула на себя, к поверхности, выныривая с хриплым, надсадным вздохом. Мальчик был без сознания, тяжелый и недвижимый.

Течение неумолимо несло к грохоту. Одной рукой изо всех сил держала ребенка, прижимая его к себе, другой отчаянно цеплялась за скользкие, обросшие тиной валуны. Ногти ломались о камень, но боль была далеким, приглушенным чувством. Главное — держаться. Не отпустить.

И сквозь свист ветра и бешеный стук собственного сердца в ушах послышалось нечто иное. Тяжелые, быстрые шаги по гальке.

Голова повернулась на звук, залипая глазами. На берегу, высившись темным силуэтом на фоне бледного неба, стоял Торвин. Его лицо было искажено гримасой, в которой не читалось ни гнева, ни одобрения — лишь какая-то первобытная, неконтролируемая ярость. Или отчаяние.

Он не кричал, не делал резких движений. Его действия были стремительными и точными. Пальцы сорвали с плеч тяжелый плащ, отбросили его в сторону. Затем расстегнули ножны, и длинный меч с глухим стуком упал на камни.

***

Торвин услышал крики из реки раньше, чем понял, в чем дело. Выбежав из длинного дома, он увидел толпу у воды и фигуру в одном исподнем, которая делала последние шаги к обрывистому берегу. И прежде чем успела родиться мысль, прежде чем успел скомандовать своим воинам, она уже исчезла в черной воде.

Он побежал. Не думая. Его ноги, казалось, сами знали путь вдоль берега, обходя камни, минуя рыбацкие снасти. Он видел, как течение подхватило ее, как она боролась, цепляясь за ребенка. Видел, как ее относит к порогам — месту, где не выживал ни один неподготовленный пловец.

И тогда в его груди что-то оборвалось. Не просто ответственность вождя за глупую чужеземку. Не просто долг перед ребенком своего клана. Это было нечто острое и жгучее, чего он не мог назвать. Ярость на ее безрассудство? Ужас при мысли, что ее тело разобьют камни? Он не понимал.

Но его тело понимало. Руки сами сбросили плащ — он только мешал. Пальцы сами расстегнули ножны — меч был бесполезен в воде. Все лишнее — прочь. Оставалась только одна цель: добраться до них. Сейчас.

Ледяная вода сомкнулась над головой снова, но на этот раз это был не прыжок в неизвестность, а мощное, целеустремленное движение. Торвин плыл не против течения, а используя его, мощными взмахами рук сокращая расстояние. Каждое движение было выверенным, экономным — сила, подчиненная ясному расчету.

Вот его рука обхватила ее талию, вырывая из объятий скользкого камня. Вот другая подхватила безвольное тело мальчика. И потом — тяжелый, изматывающий путь назад, к берегу, где уже столпились люди, протягивая руки, крича что-то, что тонуло в грохоте воды и крови в ушах.

На берегу он не стал передавать ребенка в первые же руки. Сам, на коленях, грубо, но эффективно вытряхнул из него воду, заставив закашляться и сделать первый жадный, хриплый вдох. Только тогда, скомкав свой отброшенный плащ, он закутал дрожащую, синеющую маленькую фигурку и, поднявшись, передал его в руки рыдающей матери. Его лицо при этом оставалось каменным, но в глазах, мельком брошенных на ребенка, промелькнула тень чего-то похожего на облегчение.

Потом он повернулся ко второй своей ноше. Ко мне.

Стояла, обхватив себя руками, трясясь так, что зубы выбивали дробь. Вода с меня текла ручьями, образуя лужу у ног. Волосы липли к лицу, одежда стала ледяным саваном. И сквозь эту ледяную пелену страха и холода чувствовала на себе его взгляд. Молчаливый, тяжелый, неотрывный. Он смотрел так долго, что стало казаться, будто время остановилось. Он видел всю эту жалкую картину: грязь, смолу на руках, разодранные в кровь ногти, дикий страх в глазах. Взвешивал. Оценивал. Выносил приговор.

И когда уже казалось, что он прикажет бросить обратно в реку, его голос прозвучал тихо, но с той стальной властью, которая заставила замолчать даже шепот толпы.

— Аса.

Его сестра, стоявшая чуть поодаль с лицом, застывшим от ужаса, встрепенулась.

— Отведи ее в мой дом. — Он не сводил с меня глаз, словно обращался ко мне, а не к ней. — Дай ей сухую одежду. И еды.

В толпе прошелся недоуменный ропот. Это было не просто милосердие. Это был знак. Знак высочайшего расположения, которого удостаивались лишь немногие.

Аса кивнула, быстро подошла и осторожно, как хрупкую вещь, взяла за локоть, пытаясь увести от воды.

Но Торвин еще не закончил. Его слова настигли вдогонку, холодные и четкие, обрывающие любое зарождающееся чувство надежды:

— Завтра на совете... — он медленно обвел взглядом старейшин, чьи лица выражали немое потрясение, — ...решим, что делать с южанкой. Принесшей в мой клан... — он сделал крошечную паузу, и в его голосе прозвучало странное напряжение, — ...и разруху, и спасение.

***

Аса почти протащила окоченевшую от холода и шока женщину через толпу, которая расступалась перед ними с новым, смешанным чувством страха и благоговения. Она сама едва переводила дыхание, сердце колотилось где-то в горле. Ее брат, всегда такой расчетливый и холодный, только что совершил не просто поступок — он бросил вызов. Самому себе? Старейшинам? Сложившемуся порядку?

Она видела, как он сбросил плащ и меч. Видела ярость в его глазах, когда он бежал к воде. Это была не ярость воина на поле боя. Это было что-то иное, более личное, более опасное. И теперь он велел привести эту чужестранку, это воплощение хаоса, под свой кров. В свой дом.

Аса бросила быстрый взгляд на бледное, замерзшее лицо женщины, которое сейчас казалось таким юным и беззащитным. Она принесла разруху? Да, своим появлением. Но и спасение? Спасение ребенка, когда все остальные, включая старейшин, стояли в столбняке.

Завтра совет. Завтра слова. А сегодня... сегодня нужно было согреть, накормить и спрятать это хрупкое, пылающее противоречие от глаз тех, кто уже готов был разорвать его на части.

***

Дрожь все еще не отпускала меня, зубы выбивали мелкую дробь, а по коже бегали мурашки. Аса, не произнося ни слова, вела сквозь главный зал длинного дома, мимо любопытных и настороженных взглядов, к массивной деревянной перегородке в дальнем конце. За ней находилось нечто вроде отдельной комнаты — личные покои ярла.

Здесь воздух был гуще, пропахший дымом, кожей и чем-то неуловимо мужским, пряным. Не так навязчиво, как в общем зале, но ощутимо. У одной стены стояла широкая лавка, застеленная звериными шкурами, у другой — сундук с кованными железом углами. Небогато, но с достоинством.