Я бегала между ними, кричала, поправляла, подхватывала выскользнувшее из рук ведро. Горький дым щипал глаза, в ушах стоял неумолчный грохот битвы, а по щеке текла сажа, смешанная с потом. Но я не чувствовала себя бесполезной. Я чувствовала яростный, почти истерический подъем. Мы делали что-то. Мы боролись.

И тут я увидела его. Южного мага. Он стоял по ту сторону частокола, на безопасном расстоянии, и его руки описывали в воздухе сложные узоры. Казалось, он не участвует в битве, а дирижирует ею. Вокруг наших лучников воздух начинал мерцать, и их стрелы летели мимо, словно отворачивая от целей. Над головами воинов Ульфрика возникали иллюзии — дополнительные отряды, которых не было, сбивая с толку защитников.

Яростное бессилие сдавило горло. Мы тут надрываемся, а он, этот утонченный ублюдок, словно играет в шахматы, переставляя фигуры по своему усмотрению.

Вдруг его взгляд скользнул по поселению и остановился на мне. На моей закопченной, неузнаваемой физиономии. Его губы тронула легкая, презрительная улыбка. Он поднял руку, и на его ладони вспыхнул сгусток чистого пламени. Не шарик, а именно стрела, длинная и тонкая.

Он не стал целиться в лучников. Не стал целиться в воинов у ворот. Он посмотрел прямо на меня, а затем резким движением запястья метнул свое творение.

Огненная стрела прошила воздух с тихим свистом, описывая высокую дугу. Она перелетела через частокол, над головами сражающихся, над нашими головами. Казалось, она летела вечность.

Я застыла, провожая ее взглядом, и все внутри похолодело.

Она вонзилась не в меня. Она вонзилась в соломенную крышу нашего большого амбара, где хранилось все зерно, все припасы на предстоящую зиму.

На мгновение воцарилась тишина. Даже грохот битвы словно стих.

А потом сухая, выдержанная на солнце солома с треском вспыхнула. Ярко-желтое пламя лизнуло старую древесину, пожирая ее с ненасытным шипением. Один вздох — и огонь уже бушевал на доброй половине крыши, перекидываясь на соседние постройки.

— Нет... — вырвалось у меня шепотом.

Грохот битвы сменился другим гулом — нарастающим ревом огня и отчаянными криками уже внутри поселения.

— Амбар! Горит амбар!

Людьми овладела паника. Все, что мы строили, вся наша организованность, рассыпалась в прах перед лицом настоящего, всепожирающего голода. Нас оставят без еды. Он не стал убивать нас мечами. Он обрек нас на медленную, голодную смерть.

Я стояла и смотрела, как горит наше будущее. А по ту сторону частокола, мне казалось, я до сих пор вижу его улыбку.

***

Торвин отшвырнул от себя очередного воина Горного Волка, с размаху вогнав щит ему в лицо. Его мир сузился до нескольких метров вокруг, до круга из стали, ярости и крови. Он видел только врагов перед собой, чувствовал только вибрацию ударов по древку топора.

Но когда крики снаружи сменились криками изнутри, он инстинктивно отпрянул, совершив ошибку, которую никогда бы не допустил в обычной ситуации. Его взгляд метнулся поверх частокола, и он увидел багровое зарево, растущее из сердца его дома.

Не атаку. Не прорыв. Пожар.

Сердце упало. Зерно. Припасы. Все, что они копили все лето, все, что должно было спасти их зимой. Все, ради чего они сейчас проливали кровь.

Ярость, холодная и всепоглощающая, затмила все остальное. Он больше не защищался. Он начал уничтожать. Каждый удар его топора был смертельным. Он шел вперед, не обращая внимания на удары, которые скользили по его доспехам. Он видел только огонь и знал, что должен закончить здесь. Сейчас. И бежать туда.

Его дружинники, увидев перемену в своем ярле, с новыми силами ринулись за ним. Но Торвин уже не вел их. Он был острием копья, несущимся в самую гущу врагов, к воротам, которые трещали под ударами тарана. Он должен был прорваться. Должен был остановить пламя.

Мысль о ней, о Алисе, там, в эпицентре хаоса, жгла его изнутри сильнее любого магического пламени.

Адреналин, что всего минуту назад гнал меня вперед и заставлял руки работать, вдруг ушел, оставив после себя ледяную, тошную пустоту. Я видела, как Торвин, могучий и неукротимый, рванулся к пылающему амбару. Он сбивал с ног своих же людей, не замечая ничего, кроме огня. Казалось, одной силой своей ярости он сможет затоптать пламя.

Но я видела и другое. Как его шаг, всегда такой твердый и уверенный, вдруг заплелся. Как он споткнулся о брошенное ведро, и его тело, напряженное как струна, вдруг обмякло. Он не упал с размаху, нет. Он будто осел на колено, уперся руками в землю, и его спину выгнула жестокая, беззвучная судорога. Дым, едкий и густой, окутал его, и он закашлялся — не просто закашлялся, а захлебнулся, его тело выгибалось в мучительных попытках вдохнуть воздух, которого не было.

Сердце у меня в груди просто остановилось. Все — крики, грохот, шипение огня — пропало, заглушенное оглушительным звоном в ушах. Я видела только его. Того, кто был скалой и защитой. Того, кто только что грозно рычал, а теперь беспомощно задыхался в грязи у своих же ворот.

«Нет. Нет. Нет. Нет». Это слово застучало в висках, совпадая с бешеным стуком внезапно заработавшего сердца. Я не помню, как побежала. Ноги несли меня сами, обходя груды тлеющих балок и лужи с водой.

— Одеяло! Любое одеяло! Намочите его! Песок! Тащите сюда песок! — мой голос сорвался на визгливый, незнакомый крик. Я не узнавала его сама.

Кто-то сунул мне в руки тяжелое, мокрое ватное одеяло, пахнущее дымом и речной водой. Я налетела на Торвина, сбивая его с колен, и набросила одеяло ему на голову и плечи, пытаясь оградить от дыма. Он был тяжелый, неподвижный, и от его беспомощности перехватывало дух.

— Держись, — прошипела я, впиваясь пальцами в ткань одеяла. — Держись, понял?

Я уперлась ногами в землю и потащила его. Это было безумие. Он был в два раза тяжелее меня, в латах и коже. Но какая-то неведомая, отчаянная сила вдруг наполнила мышцы. Я тащила его прочь от жара, спотыкаясь и падая, снова и снова поднимаясь. Слезы заливали глаза, смешиваясь с потом и сажей, но я даже не могла их вытереть.

И вот, когда я уже почти выдернула его из самого пекла, когда мои легкие горели огнем, а спина казалась переломанной, свет померк.

Не от дыма. Над нами, прямо над частоколом, из которого торчали обугленные балки, повисла фигура. Южный маг. Его темные одежды развевались в поднимающихся потоках горячего воздуха, но сам он был неподвижен, как идол. Его лицо было спокойным, почти скучающим. А руки — его изящные, длиннопалые руки — плели в воздухе сложный, мерзкий узор. Энергия сгущалась вокруг них, искажая пространство, и от этого становилось трудно дышать.

Я замерла, не в силах пошевелиться, прижавшись к неподвижному телу Торвина. А потом в моей голове прозвучал его голос. Чистый, холодный, как лезвие ножа, вонзившийся прямо в сознание.

*— Довольно игр, путница. Иди ко мне.*

Это не было звуком. Это было чувством. Властным, неоспоримым приказом, который вползал в каждую клеточку моего тела, обещая боль за неповиновение и неведомую награду за покорность. Мышцы ног сами собой напряглись, готовые сделать шаг. Шаг к нему. Предать себя. Предать Торвина.

Я сжала зубы до боли, упираясь всем своим существом в этот голос. Нет. Нет. Я не пойду.

***

Торвин сквозь пелену удушья и боли чувствовал каждое ее движение. Острую боль в ребрах, когда она налетела на него. Давящую тяжесть мокрой шерсти на лице. Невероятное, отчаянное усилие, с которым она тащила его неподъемное тело по земле.

Он пытался закричать ей, чтобы она бросила его, бежала, спасалась. Но его легкие были наполнены огнем, и все, что он мог издать, — это хриплый, кровавый шепот. Бессилие сжимало его горло железной хваткой. Он, ярл, воин, защитник, лежал грузом на хрупких плечах женщины из другого мира и не мог пошевелить даже пальцем.

А потом пришла Тьма. Он не видел ее, но почувствовал — ледяное, чужеродное присутствие, от которого кровь стыла в жилах. И тотчас же исчезло ее теплое, живое усилие рядом. Она замерла. Испугалась.