— Такк… — голос мой хрипел и срывался. — Такк фыр…
Я хотела сказать «спасибо». *Þakk fyrir*.
Но я не закончила. Молодой стражник вдруг отпрянул от частокола, как ошпаренный. Его глаза округлились от чистого, неподдельного ужаса. Он что-то быстро и испуганно пролепетал, крестясь дрожащей рукой так, будто отгонял нечисть. Его напарник поднялся с лавки, хмуро спросив, в чем дело.
И тогда я расслышала его шепот, шипящий от страха:
— *Hún talar tungu anda*! Она говорит на языке духов!
Его тень метнулась прочь, а я осталась сидеть в грязи с куском хлеба в руке, понимая только одно: моя попытка быть вежливой сделала только хуже. Гораздо хуже.
***
Старший стражник, Грим, хмуро наблюдал, как юный Эйнар отскакивает от загона, белый как полотно.
— В чем дело, щенок? — проворчал он, поправляя секиру на поясе. — Увидел мышь?
— Она… она заговорила, — выдавил Эйнар, все еще крестясь.
— Ну и что? Пленники иногда говорят. Ругаются, плачут. Обычное дело.
— Нет! — Эйнар потряс головой, глаза его были по-прежнему дикими. — Не на нашем! На каком-то другом… древнем. Колдовском. Я слышал! «Такк», сказала она. Это же из старых сказаний! Так духи благодарность выражают!
Грим фыркнул и плюнул в сторону загона.
— Духи. Выдумал. Просто южанка какая-нибудь, у них там наречий десятки. И язык у них мягкий, противный.
— Но она посмотрела на меня так… сквозь меня! — настаивал Эйнар.
— Перестань нести чушь, — отрезал Грим, но сам украдкой glanced в сторону частокола. Всякое бывало. Земля старая, полно всякой нечисти. Может, парень и не совсем дурак. Надо будет доложить старейшинам. На всякий случай. А то, не дай боги, еще и правда какая напасть приключится.
***
Ночь наступала стремительно, как черная, тяжелая штора, и несла с собой не просто прохладу, а настоящий, колючий мороз. Воздух звенел от холода, и каждый мой выдох превращался в маленькое облачко пара, которое тут же растворялось в темноте. Дрожь стала моим вторым я, постоянной и неконтролирумой. Зубы выбивали дробь, от которой гудели виски. Промокшее платье стало ледяной броней, впиваясь в кожу тысячами холодных игл.
Мысли путались, сознание заволакивало мерзкой, липкой пеленой. Я знала, что это признаки переохлаждения. Знакомое чувство из того похода в Карелию, когда мы с друзьями попали под дождь и не смогли как следует просушиться. Только тогда у нас была палатка, спальники и шанс дойти до машины. Здесь не было ничего. Кроме грязи, тощих коз и высокого частокола.
Смерть. Она вдруг стала не абстрактной угрозой, а чем-то очень реальным и физическим. Она сидела у меня за спиной, дышала ледяным дыханием мне в шею. Я умру здесь. В этом вонючем загоне. Никто не узнает. Никто не придет.
Отчаяние было таким густым, что его можно было потрогать. Бессильно опустила голову на колени, уже почти смирившись. И тут мой взгляд упал на коз. Они вели себя странно. Вместо того чтобы разбрестись по загону, они обе жались в одном углу, в самом дальнем, и явно наслаждались, устроившись там поудобнее. Почему именно там?
Присмотрелась. И увидела то, что не замечала раньше. Оттуда, из-под земли, поднимался едва заметный, колеблющийся пар. Очень слабый, его можно было разглядеть только в луче лунного света, падавшем как раз на то место. И земля там выглядела темнее, почти черной.
Мозг, заторможенный холодом, с трудом выдал ассоциацию: геотермальный источник. Тепло земли. Фумаролы. Кисловодск, экскурсия на Малый Седло… Горячая земля…
Адреналин снова влил в жилы жгучее тепло. Я поползла. Не вставая, по-пластунски, отталкиваясь онемевшими руками. Козы насторожились и недовольно задвигались, но не ушли. Доползла и сунула руку в землю там, где они лежали.
И чуть не закричала от облегчения. Земля была не просто теплой. Она была горячей! Обжигающе горячей у самой поверхности. Это было крошечное пятно, не больше метра в диаметре, но его было достаточно.
Я забыла про все. Про боль в руках, про страх, про приличия. Начала рыть. Грубой, разодранной в кровь, немеющей рукой отгребала верхний слой земли, копала глубже, к источнику тепла. Грязь забивалась под ногти, пачкала лицо, но я не останавливалась. Рыла, пока не обнажила участок влажной, дымящейся почвы, от которой шел ощутимый жар.
Потом просто рухнула на него всем телом, прижавшись к спасительному теплу, как к единственному другу во всем этом безумном мире. Дрожь постепенно стала утихать. Ледяные тиски, сжимавшие грудь, ослабели. Я была грязная, мокрая, напуганная, но я не замерзала. Я выживала.
Усталость и истощение взяли свое, провалилась в тяжелый, беспокойный сон, прижавшись щекой к теплой земле.
***
Утро пришло с резким, визгливым криком. Открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого солнечного луча, пробивавшегося сквозь щели. Надо мной стояла женщина. Не молодая, с лицом, испещренным морщинами, как старой кожей, и острыми, как шило, глазами. Она смотрела на меня, на разрытую землю, на коз, которые блаженно дремали на прогретом месте, и ее лицо изначально перекошилось от ярости.
Я замерла, ожидая крика, удара, чего угодно. Была готова ко всему, кроме того, что произошло дальше.
Ее гнев вдруг куда-то испарился. Он сменился настолько явным, таким первобытным страхом, что мне стало не по себе. Она отступила на шаг, ее глаза расширились. Она смотрела не на меня как на пленницу или вредительницу, а на нечто непостижимое и пугающее.
Она что-то быстро забормотала себе под нос, не сводя с меня глаз. Я поймала лишь обрывки: «…земля… гнев… дар…». Потом она резко, почти машинально, сделала мне знак рукой — вставать и идти за ней.
Ее пальцы, схватившие меня за рукав, были жилистыми и цепкими, но не грубыми. Она не тащила и не толкала меня. Она вела, с той же осторожностью, с какой ведут что-то хрупкое и опасное одновременно. И все это время она не переставала бормотать, и в ее шепоте я наконец разобрала фразу, от которой по спине побежали мурашки:
— *Jörð mun taka reiði hennar... eða blessun*. Земля примет ее гнев... или благословение.
И я поняла, что мое спасение обернулось новой загадкой. И новым страхом.
Тот запах. Он ударил в нос, едкий и плотный, как физический удар. Дым, жир, пот, влажная шерсть и что-то кислое — возможно, квашеная капуста или забродивший напиток. Меня вела та самая женщина, Ингa, как я позже узнала ее имя, и ее пальцы все так же сжимали мой рукав с смесью страха и решимости. Мы вошли в длинный дом.
Это было огромное помещение, протяженное и темное, с земляным полом и высокими потолками, скрытыми в клубах дыма, который клубился под самой крышей, ища выход через отверстие в центре. А в центре всего этого — очаг. Не камин, а настоящий костер, сложенный из камней, над которым на массивной железной цепи висел чан, от которого и шел тот самый душистый, мясной запах. Вокруг суетились женщины, десятки рук мелькали в полумраке: кто-то месил тесто на огромном столе, кто-то чистил корнеплоды, кто-то перебирал зерно.
Ингa толкнула меня вперед, к группе женщин, сидевших на низких чурбаках с корзинами грязной, узловатой моркови и свеклы. Она что-то быстро и сердито сказала, тыча пальцем то в меня, то в овощи, то в свой рот. Жесты были более чем красноречивы: «Работай — получишь еду».
Меня оставили там, под любопытными и недружелюбными взглядами. Я медленно опустилась на свободный чурбак, взяла в руки скребок и корявую морковку. Руки дрожали. Но это была знакомая дрожь. Не от страха перед сверхъестественным, а от адреналина перед открытием смены в «Старбаксе», когда перед тобой выстраивается очередь в двадцать человек, а кофе-машина капризничает. Здесь не было эспрессо-машин, но принцип был тот же: скорость, эффективность, автоматизм.
Я сделала глубокий вдох, отключила панику и включила режим «бариста на грани нервного срыва». Мои пальцы, еще не отошедшие от вчерашнего копания в земле, заработали сами. Быстро, почти машинно. Я чистила одну морковку за другой, складывая очистки в одну корзину, а чистые овощи — в другую. Ритм нарастал. Скребок стал продолжением руки.
