Сжимала его, и странная вибрация отзывалась где-то в глубине груди, на уровне инстинктов. Это не был просто осколок, случайно принявший причудливую форму. Это было нечто цельное, законченное. Ядро. Семя. Сконцентрированная суть той чудовищной силы, что вырвалась наружу при взрыве. Арканит поглощал и гасил. Этот же камень... он чувствовался иначе. Как будто он не гасил, а хранил. Накапливал. Или даже рос.

Мысль была безумной, не имеющей под собой никакой логики. Но в этом мире магии и говорящих камней именно интуиция стала моим главным проводником. И она безошибочно подсказывала: это самое важное, что у меня есть. Это не просто камень. Это ключ. Возможно, к пониманию того, что здесь произошло. Возможно, к чему-то большему.

Быстро, почти крадучись, огляделась. Никто не смотрел в мою сторону. Все были поглощены своим горем, своей болью, своей работой. Пальцы сомкнулись вокруг теплого камешка, и я сунула его в глубокий карман своих походных штанов, туда, где когда-то лежала шоколадка. Теперь там лежала надежда. Тяжелая, теплая и пугающая.

Сердце колотилось не от страха разоблачения, а от осознания груза ответственности. Я не могла рассказать об этом Торвину. Не сейчас. Он был перегружен, ранен, его мир рушился. Этот камень, эта новая загадка, стала бы последней каплей. Да и как объяснить? «Извини, я нашла камушек, который пульсирует, и мне кажется, он особенный»? Нет. Сначала нужно было понять самой.

Вечер накрыл поселение тяжелым, пепельным покрывалом. Костры, разведенные среди руин, освещали не веселые пиры, а усталые, испачканные сажей лица. Воздух был густым от запаха гари и вареной похлебки, в которой было больше воды, чем мяса. Люди молча сидели у огня, поглядывая на Торвина, который, стиснув зубы, объезжал дозором периметр, проверяя посты. Его фигура, прямая и несгибаемая, была для них единственной точкой опоры.

И именно в этой гнетущей тишине поднялся самый старший из старейшин. Его имя было Эйнар, и его лицо, испещренное морщинами, напоминало старый, потрескавшийся дуб. Он откашлялся, привлекая внимание, и все взгляды, полные усталой покорности, устремились на него.

— Мы отогнали волков, — начал он, и его голос, хриплый от дыма, звучал громко в вечерней тишине. — Но волки пришли не сами. Их привел южанин. Маг. — Он сделал паузу, давая словам достичь каждого. — И он пришел не за нашей землей. Не за нашим скотом.

Его глаза, выцветшие и острые, медленно обвели собравшихся и остановились на мне. В них не было прежнего подобострастия или страха перед «провидицей». Теперь там были лишь тяжелое подозрение и горечь.

— Он пришел за ней, — Эйнар указал на меня костлявым, дрожащим пальцем. — За чужеземкой. И за теми... камнями, что она принесла с собой.

В воздухе повисло напряженное молчание. Люди перестали есть, перестали смотреть на огонь. Все смотрели на меня.

— Она сказала, что это дар духов, — продолжал старейшина, и в его голосе зазвучали ядовитые нотки. — Но духи не приносят на нас гнев сильных магов с Юга! Духи не губят наши посевы и не сжигают наши дома! — его голос сорвался на крик. — Я видел, как она говорила с ним на его языке! Они знали друг друга!

Это было как удар под дых. Они видели. Кто-то заметил мой разговор с магом и истолковал его по-своему.

— Она принесла на нас эту беду! — Эйнар уже не скрывал своей ненависти. — Она нас обманывала с самого начала! Своими «предсказаниями», своими «чудесами»! А теперь... теперь из-за нее мы можем лишиться всего! Может мы должны были отдать ее ему, когда он потребовал! Может тогда бы он оставил нас в покое!

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как дым от горящего арканита. Несколько человек невольно кивнули, их испуганные взгляды говорили сами за себя: лучше отдать одну чужую, чем рисковать всеми. Страх перед неизвестным, перед гневом Юга, оказался сильнее благодарности за спасение.

Я сидела, окаменев, чувствуя, как жар разливается по щекам, а внутри все сжимается в ледяной комок. В кармане камень словно отозвался на эту волну страха и ненависти, его пульсация стала чаще и тревожнее. Я сжала его в кармане, ища в его тепле хоть какую-то опору.

И в этот момент с края круга поднялась высокая, худая фигура. Аса. Ее лицо было строгим, а глаза горели холодным огнем.

— Закрой свой рот, Эйнар, пока я не зашила его навсегда, — ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что старейшина попятился. — Она стояла на частоколе рядом с нами, когда лилась наша кровь. Она спасла твоего внука от удушья, когда тот наглотался дыма. А твоего сына — от лихорадки. И она же, — Аса сделала шаг вперед, и ее взгляд стал подобен лезвию, — пошла в Запретное ущелье, чтобы добыть оружие против нашего врага, когда ты и твои советчики уже готовы были сбежать или сдаться.

Она обвела взглядом всех собравшихся.

— Да, она чужая. Да, она принесла с собой беду. Но она же и принесла нам спасение. И она осталась. Когда могла бы бежать. Или сдаться. Она выбрала нас. А вы теперь предлагаете предать ее? Как трусливые шакалы?

Ее слова повисли в тишине. Люди опускали глаза, не в силах выдержать ее взгляд. Даже Эйнар отступил, бормоча что-то невнятное под нос.

Но напряжение не ушло. Оно лишь затаилось, уступив место авторитету Асы. Взгляды, бросаемые в мою сторону, больше не были открыто враждебными. Они были настороженными, полными немого вопроса и недоверия. Они видели силу. И, как и все в этом мире, они ее боялись.

А я сидела, сжимая в кармане свое «семя силы», и понимала, что Аса лишь отсрочила неизбежное. Вопросы никуда не делись. Они висели в воздухе, и рано или поздно мне придется на них ответить. И от того, что я скажу, будет зависеть не только моя судьба, но и судьба каждого, кто сидел у этих костров.

Тишина после слов Асы была густой и взрывоопасной. Казалось, сам воздух трещал от напряжения, как натянутая тетива перед выстрелом. Взгляды людей метались от меня к Асе, к Эйнару, который мрачно бубнил что-то себе под нос, и обратно ко мне. Не было единства. Была трещина, глубокая и опасная, прошедшая прямо через сердце того, что я уже успела назвать своим домом.

Одни смотрели на меня с благодарностью, помня спасенных детей, потухший пожар, воду, которую я помогла очистить. В их глазах читалась надежда, что я все еще могу быть их талисманом, их странной, но полезной защитницей. Другие же — их было немало — видели во мне лишь предвестницу беды. Чужую, принесшую гнев могущественного врага, из-за которой погибли их соседи, сгорели их дома, а будущее стало зыбким и пугающим. Их страх был сильнее благодарности. И он искал выхода.

И выход этот нашелся в лице Эйнара и его сторонников. Ропот, начавшийся как сдержанное недовольное бормотание, начал нарастать, обрастая гневными репликами.

— Она колдует! — крикнул кто-то из толпы.

— С самого начала что-то нечисто с ней! Духи не так говорят!

— Из-за нее ярл забыл о долге! Смотрит только на нее!

И самое страшное, самое ядовитое:

— Она одурманила его! Навела чары! Наш ярл не стал бы рисковать всеми нами из-за одной чужой!

Эти слова, как нож, вонзились в самое сердце происходящего. Это был уже не просто спор. Это был бунт. Мятеж против своего вождя, прикрытый заботой о нем же.

И в этот момент Торвин, до этого молча наблюдавший из тени, шагнул вперед, в круг света у костра. Он был бледен. Страшно бледен. Под глазами залегли темные тени, от боли он слегка подволакивал раненую ногу, но его осанка, его взгляд были полны такой неукротимой воли, что толпа на мгновение снова притихла.

Он не смотрел на них. Его глаза, горящие голубым пламенем ярости и обиды, были прикованы к Эйнару и к тем, кто поддержал его.

— Замолчите, — его голос не гремел. Он был низким, хриплым и от этого в тысячу раз более страшным. — Сейчас же.