Он прошел через круг, хромая, но с достоинством, и встал между мной и собравшимися, заслонив меня собой. Его спина, широкая и прямая, была сейчас единственной преградой между мной и гневом целого клана.

— Она, — он кивнул в мою сторону, не оборачиваясь, — под моей защитой. Всегда. — Он медленно обвел взглядом всех собравшихся, и его взгляд заставлял людей отводить глаза. — Тот, кто тронет ее, поднимет на нее руку или даже слово скажет против нее... — он сделал паузу, вкладывая в тишину всю тяжесть своей угрозы, — тронет меня. И ответит мне.

Казалось, это должно было подействовать. Его авторитет, его воля всегда были законом. Но рана, нанесенная Эйнаром, была глубже, чем казалось. Люди были напуганы. Измотаны. Они видели, как рушится их мир, и им нужен был виноватый. И их ярл, защищающий этого виноватого, уже не казался им непогрешимым лидером. Он казался... одураченным.

— Но, ярл... — послышался робкий, но настойчивый голос из толпы. — Посмотри на нас! Посмотри, что осталось от нашего дома! Из-за нее!

— Она ведьма! — подхватил другой. — Она тебя околдовала!

— Мы не хотим войны с Югом! Мы хотим жить!

Ропот нарастал, превращаясь в гул. Торвин стоял, сжав кулаки, и я видела, как по его напряженной спине пробежала дрожь. Но не от страха. От боли. От горькой, унизительной обиды. Он отдал за этих людей все. Был для них скалой. А теперь они обвиняли его в предательстве, лишь потому что он защищал того, кто, по его мнению, этого заслуживал.

Он видел их страх. Видел, как пошатнулась их вера в него. И это ранило его куда сильнее, чем когти вурдалака или яд мага. Он был готов сражаться с демонами и армиями. Но как сражаться со страхом и недоверием собственного народа?

Я видела это всё. Видела боль в его глазах, когда он обернулся на мгновение, и его взгляд скользнул по моему лицу. В нем не было сомнения. Не было вопроса, правильно ли он поступает. Была лишь твердая решимость и... грусть. Бесконечная, всепоглощающая грусть от того, что его долг велел ему встать против тех, кого он поклялся защищать.

Он готов был защищать меня. Даже от них. Даже ценой своего авторитета, своего положения, своей связи с народом. Эта мысль была одновременно самой страшной и самой прекрасной, что я когда-либо испытывала.

***

Торвин слышал каждый шепот, каждое обвинение, как будто его били плетью по голой спине. Он чувствовал их страх. Понимал его. Сам он вырос в страхе перед южной магией, перед неведомым. Но он видел больше. Видел, что сила может быть разной. И та, что была у Алисы, была иной. Неуклюжей, непонятной, но... чистой. Она не стремилась подчинить. Она защищала.

И когда он видел, как они смотрят на нее, как на ведьму, как на причину всех бед, в его груди вскипала не ярость, а горькая обида. Они не видели, как она, чуть живая от усталости, перевязывала их детей. Не видели, как ее глаза наполнялись слезами при виде сгоревшего амбара. Они видели только ее чуждость. Ее странность.

И его авторитет, та железная воля, что скрепляла клан все эти годы, трещала по швам. Он чувствовал это. Чувствовал, как почва уходит из-под ног. Но отступить — значило предать ее. А предать ее — значило предать самого себя, те новые, непонятные чувства, что зародились в нем и которые он еще не мог назвать.

Он стоял, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как кровь сочится из раны на бедре, и смотрел в лица своих людей. В их испуганные, озлобленные глаза. И впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он был их вождем. Но сейчас он защищал то, во что они не могли поверить. И это ставило его по другую сторону баррикады.

***

Тишина в длинном доме Торвина была густой, тяжелой, как похоронный саван. Он сидел на краю своей походной постели, опираясь локтями на колени, и смотрел в потухший очаг. В его обычно прямой, как копье, спине читалась такая усталость, что сердце сжималось от боли. Он не просто устал телом. Он был измотан душой. Борьба с кланом, с собственным народом, вытянула из него все силы, оставив лишь пустую оболочку, скрепленную одной только волей.

Стояла в дверном проеме, не решаясь войти, чувствуя себя виноватой за каждый его потерянный взгляд, за каждую морщину, что легла на его лоб из-за меня. Тень сомнения, брошенная старейшинами, проникла и сюда, в его убежище, и витала в воздухе, затмевая дым очага.

Сделала шаг внутрь. Скрип половицы под ногой заставил его вздрогнуть и медленно поднять голову. Его глаза, обычно такие ясные и твердые, были потухшими. В них читалась не только привычная решимость, но и глубокая, всепоглощающая усталость. Усталость от битв, от ответственности, а теперь еще и от необходимости защищать меня от тех, кого он сам же защищал.

— Может, они правы, — выдохнула я, мои слова прозвучали громко в гнетущей тишине. — Пока я здесь... вы все в опасности. Он... маг... он не оставит нас в покое. Он ведь сказал. Он вернется.

Говорила это, чувствуя, как с каждой фразой внутри меня что-то разрывается на части. Но это была правда. Горькая, неудобная, но правда. Я была мишенью. И все, кто находился рядом со мной, оказывались на линии огня.

Торвин молча смотрел на меня. Казалось, он не видит меня, а смотрит сквозь меня, на какое-то далекое, безрадостное будущее. Он медленно покачал головой, но не в знак несогласия. Скорее, как бы отгоняя назойливую муху.

— Нет, — его голос был хриплым, почти беззвучным. — Это не твоя вина.

— Но это так! — голос дрогнул, выдавая все отчаяние, что копилось внутри. — Из-за меня сожгли амбар! Из-за меня погибли люди! Из-за меня твой же клан... твои же люди смотрят на тебя как на предателя!

Последние слова сорвались с губ, и я тут же пожалела о них. Он вздрогнул, словно от удара, и его плечи снова сгорбились. Он закрыл глаза на мгновение, и я увидела, какую боль причинила ему моя прямота.

— Они напуганы, — тихо сказал он. — Они не понимают.

— А ты понимаешь? — прошептала я. — Ты действительно веришь, что все это того стоит? Ради одной чужой?

Он снова посмотрел на меня. И в его взгляде что-то переменилось. Ушла усталость, ушла боль. Осталась только какая-то странная, леденящая душу ясность.

— Тогда мы уйдем, — произнес он ровно, без всяких эмоций.

Мозг отказался воспринимать эти слова. Они просто повисли в воздухе, бессмысленные и невероятные.

— Что? — выдохнула я, не веря своим ушам.

— Мы вдвоем, — продолжил он, его голос набирал силу, уверенность. — Оставим все это. Найдем другие земли. Где нас никто не знает. Где он не найдет нас. Где... где не будет этого. — Он мотнул головой в сторону двери, за которой был его расколотый клан, его сожженный дом, его долг.

Он говорил это абсолютно серьезно. В его глазах не было ни капли сомнения. Он готов был отказаться от всего. От своего титула, своего дома, своего народа. От жизни, которую выстраивал годами. Ради того, чтобы увезти меня подальше от опасности. Ради того, чтобы положить конец этому конфликту, ценой самого себя.

Это было не романтическое предложение. Это была капитуляция. Поражение, принятое с холодной ясностью. И от этого было еще страшнее.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать. Чтобы отказаться, чтобы крикнуть ему, что он сошел с ума, что он не может этого сделать. Но слова застряли в горле комом. Что я могла сказать? Он предлагал единственный выход, который видел. Выход, который стоил ему всего.

И в этот самый миг, прежде чем хоть один звук смог сорваться с моих губ, снаружи, из ночной тьмы, ворвался пронзительный, полный ужаса крик часового.

— ОГОНЬ! СНОВА ОГОНЬ!

Леденящий душу вопль разорвал ночную тишину, не оставив места ни для каких сомнений, ни для каких решений. Торвин резко вскочил на ноги, его усталость как рукой сняло, лицо снова стало маской собранности и ярости. Он схватил топор, висевший у входа, и выбежал наружу, даже не взглянув на меня.

А я осталась стоять посреди его жилища, с немым криком на губах и с тяжелым камнем безысходности на душе. Его слова — «тогда мы уйдем» — все еще висели в воздухе, жгучие и нереальные. Но им уже не суждено было быть услышанными. Вместо ответа мир снова погрузился в хаос и пламя.