— С сегодняшнего дня, — сказал он, и его голос снова обрел властные, металлические нотки, — ты будешь есть с моих мисок. И спать под защитой моего очага.

Эти слова прозвучали как высочайшая милость и вверительная грамота. Они означали не просто сытость и безопасность. Они означали статус. Признание. Пусть странное, пусть вынужденное, но признание.

Но затем он поднял руку, указывая на свой стол у центрального очага, где уже сидели его ближайшие дружинники, украдкой наблюдавшие за нами. Их взгляды были настороженными, но уже без прежней открытой враждебности.

— Но наша сделка в силе, — произнес он, и в его глазах вспыхнул тот самый хищный блеск, что был во время пира. — Твои глаза теперь мои. Смотри в оба.

***

Торвин наблюдал, как она отходит к указанному столу, и чувствовал странную тяжесть на душе. Ее ответ был... неожиданным. Глупым, с точки зрения выживания в их жестоком мире. Искренним. Слишком искренним.

Она не хотела смерти. Даже для своих врагов. Эта мысль казалась ему одновременно абсурдной и... освежающей. Как глоток ледяной воды после долгой жажды. В его мире любое действие измерялось выгодой, силой, преимуществом. Ее поступок не вписывался ни в одну из этих категорий.

Он предложил ей защиту не только из расчета. Хотя расчет, безусловно, был. Ее «дар» был слишком ценным, чтобы позволить кому-то другому им завладеть или погубить ее. Но было в этом и нечто иное. Смутное, неоформленное уважение к той самой яростной, отчаянной силе жизни, что горела в ней. К тому, что она, хрупкая и испуганная, встала между двумя кланами с куском сладости и остановила бойню.

«Мои глаза», — подумал он, глядя, как она неуверенно садится на краешек скамьи рядом с его воинами. Да, отныне ее глаза будут его оружием. Но впервые он задумался, не станет ли это оружие обоюдоострым. Не принесет ли ее странная, нездешняя мягкость в его мир не только победы, но и непоправимую беду.

Дни потянулись чередой, обретая подобие рутины, что сама по себе уже была чудом. Утренний туман над рекой, запах дыма и жареного хлеба, монотонная работа на кухне рядом с молчаливой, но уже не враждебной Ингой. Постепенно дикие гортанные звуки начали складываться в слова, а слова — в подобия фраз. «Подай воды», «принеси дров», «очисти рыбу». Язык перестал быть сплошной стеной шума, в нем появились щели, в которые можно было заглянуть.

Мои «предсказания» тоже претерпели изменения. Духи из прихоти постепенно превратились в логику. Заметила, что самая старая коза всегда прячется под навес за час до ливня. Теперь, глядя на ее поведение, могла предупредить женщин, чтобы убрали сушиться шкуры. Заметила закономерности в поведении рыбы в реке. Уловила связь между направлением ветра и прилетом определенных птиц. Это были мелкие, бытовые вещи, но они работали. И люди начинали кивать с уважением, а не креститься со страхом. Я училась не колдовать, а видеть и думать.

И вот однажды привычный ритм дня нарушил новый звук — не тревожный крик стражника, а оживленный гул голосов и скрип колес. К воротам подошел караван. Несколько повозок, запряженных усталыми лошадьми, нагруженные тюками и бочками. Странствующие торговцы с Юга.

Весь клан высыпал поглазеть на диковинки. Я стояла в тени у длинного дома, наблюдая, как разворачивается торг. Ткани, металлические безделушки, соль, специи с резким незнакомым запахом. И среди этого оживления — он.

Человек в темных, дорогих на вид одеждах, не похожих на грубые звериные шкуры местных. В его руках был посох из темного дерева с навершием в виде кристалла, который слабо поблескивал даже в пасмурном свете. Он не торговался и не суетился. Он стоял в стороне, наблюдая, и его взгляд, холодный и аналитический, медленно скользил по лицам, по постройкам, будто оценивая не товар, а самих людей.

И этот взгляд остановился на мне. Задержался на секунду дольше, чем на других, сузился, стал пристальным и... узнающим. В нем не было ни страха, ни суеверия. Было чистое, незамутненное любопытство, как у ученого, нашедшего редкий экземпляр насекомого. Я инстинктивно отступила глубже в тень, но чувствовала, как он жжет меня издалека.

***

Маг по имени Эйнарр наблюдал за суетой северян с легким презрением. Грубый народ, сильные телом и слабые духом, легко управляемые суевериями. Его миссия здесь была скучной — обменять безделушки южных мастеров на редкие северные травы и янтарь. Пока его спутники торговались, он развлекался, читая ауры собравшихся. Страх, жадность, усталость, болезнь — обычный набор для таких поселений.

И вдруг его внутреннее зрение, всегда пассивное, резанула вспышка. Не яркая, не магическая в привычном смысле. Другая. Как след падающей звезды на ночном небе. Чуждая. Инородная.

Он проследил за этим лучом и увидел ее. Девушку, стоявшую в тени. Ее аура была... поврежденной. Порванной на границе этого мира и пришитой грубыми нитями случайности. Она светилась остаточным свечением иного измерения, тем самым, что изучали его учителя в тайных библиотеках Юга. Свечением разлома.

Весь вечер он наблюдал за ней украдкой. Ее движения, ее попытки говорить на языке северян, ее взгляд, полный тоски и непонимания. Она была живым доказательством теории, ходячей аномалией. Величайшей находкой, которая могла перевернуть все его исследования.

Он дождался, когда толпа рассеется, когда она останется одна со своими мыслями у огня. Его подход был рассчитанным. Он не стал угрожать или хватать ее. Он обратился на том языке, который, как он предполагал, был ей родным. Языке, на котором говорили в мире, бывшем источником легенд о «звездных путниках».

***

Вечером, когда караванщики расположились у своего костра, а основные толки поутихли, я сидела одна у потухающего очага в длинном доме, пытаясь распутать клубок шерсти, который мне дала Аса. Мысли были далеко, в том мире, откуда пришли торговцы, и от этого на душе было горько и одиноко.

Внезапно за спиной послышался мягкий шаг. Оборачиваться не пришлось — он подошел и остановился рядом, его темные одежды сливались с сумраком. Это был тот самый человек с посохом.

Он молча смотрел на огоньки в золке, а потом его голос нарушил тишину. Тихий, размеренный, и от этого еще более жуткий. Он говорил на ломаном, но абсолютно понятном английском с сильным, странным акцентом.

— Любопытная аура, — произнес он задумчиво, словно размышляя вслух. — Как будто звездная пыль прилипла к тебе. Не смылась до конца при переходе.

Я замерла, не в силах пошевелиться, с комом ледяного ужаса в горле. Он повернул ко мне голову, и в свете тлеющих углей его глаза казались бездонными.

— Ты не отсюда, дитя иных миров. Не так ли?

Его слова повисли в воздухе, тихие и неумолимые, как приговор. Он не спрашивал. Он констатировал. Он знал.

Ледяная волна ужаса смешалась с безумным, шипучим всплеском надежды. Кто-то понимал! Кто-то говорил на моем языке! Сердце рванулось вперед, готовое выпрыгнуть из груди, но инстинкт, острый и цепкий, впился в него когтями и отдернул назад. Этот человек... он был опасен. Его глаза, холодные и аналитичные, не сулили ничего хорошего. В них не было сочувствия — лишь голый, ненасытный интерес, как у коллекционера, нашедшего редкий экспонат.

Мозг лихорадочно заработал. Притвориться. Сейчас же. Сделала самое глупое, самое растерянное лицо, какое смогла, и забормотала первые пришедшие на ум слова из языка клана, коверкая их специально, чтобы звучало еще нелепее:

— *Ætla... ætla þér?* Ищете... вы? — голос дрожал, но теперь это можно было списать на испуг перед незнакомцем. — *Ég skil ekki...* Я не понимаю...

Маг — он точно был магом — лишь ухмыльнулся. Это была не добрая улыбка, а скорее гримаса волка, видящего, как барашек пытается притвориться кустом. Он понял игру сразу.

— Не хочешь говорить? Что ж, — он пожал плечами с преувеличенной театральностью, но его глаза продолжали сверлить меня, холодные и всезнающие. — Я могу подождать. У меня много времени.