Аса молча порылась в сундуке и протянула сложенную одежду — просторную рубаху из мягкой, хорошо выделанной овчины и штаны из плотного льна. Затем исчезла и вернулась с дымящейся глиняной миской. Пахло мясным бульоном и травами. Просто кивнула на миску и одежду, ее взгляд был строгим, но без прежней враждебности. Кажется, прыжок в ледяную реку хоть немного сдвинул лед недоверия.

Оставшись одна за перегородкой, с невероятной жадностью набросилась на похлебку. Горячая жидкость обжигала рот, но это было блаженство. Тепло изнутри растекалось по телу, наконец-то прогоняя леденящий холод. Пальцы все еще дрожали, когда принялась снимать мокрое, грязное платье. Ощущение сухой, мягкой овчины на коже показалось почти роскошью. Чувство безопасности, пусть и призрачное, накрыло с головой. Здесь, за этой перегородкой, пока никто не тронет.

И тут пальцы наткнулись на нечто твердое и шелестящее в прорези кармана старых, насквозь промокших джинсов. Сердце екнуло. Забытая напрочь шоколадка! Маленькая, смятая, в полуразорванной обертке из фольги. Последняя крошка из другого мира. Ее бережно, с почти религиозным трепетом, вынула и зажала в кулаке. Это было не просто лакомство. Это был талисман. Доказательство того, что прежняя жизнь не приснилась.

В этот самый момент за перегородкой, в главном зале, раздался низкий, узнаваемый голос. Глухой и властный, заглушавший общий гул.

— Аса.

Последовала пауза, красноречивее любых слов. Он ждал, пока к нему подойдут.

— Иди сюда.

Еще пауза. Воздух застыл, будто весь длинный дом затаил дыхание.

— Нам нужно поговорить о нашей гостье.

Слова прозвучали четко, без эмоций. Но именно это и пугало больше всего. Кулак с зажатой шоколадкой судорожно сжался, прижимая к груди последнее доказательство прошлой жизни. Краткое затишье закончилось.

***

Аса замерла у очага, где помогала разливать похлебку другим женщинам. Услышав голос брата, она медленно выпрямилась, смахнула с руки крошки хлеба. Его тон не предвещал ничего хорошего — это был его советский, холодный голос, который он использовал для объявления решений, а не для обсуждений.

«О нашей гостье». Сердце сжалось. Она видела, как он смотрел на ту чужеземку на берегу. Видела тень какого-то незнакомого, неистового чувства в его глазах, прежде чем он бросился в воду. Это не было простым долгом вождя. Это было что-то личное, что-то, что заставило его отбросить плащ и оружие, как простой воин.

Теперь этому нужно было дать имя. Облечь в слова. И от этих слов зависело все. Жизнь девушки. Спокойствие клана. И что-то еще, что Аса не могла определить, но что висело в воздухе между братом и пленницей, как натянутая тетива.

Она бросила быстрый взгляд на перегородку, за которой скрылась их «гостья», и направилась к брату, чувствуя тяжесть его взгляда на себе. Разговор обещал быть трудным.

***

Утро принесло с собой не облегчение, а тягучее, тревожное ожидание. Воздух в длинном доме был густым и спертым, несмотря на попытки дыма найти выход через отверстие в крыше. Он был наполнен не запахом еды, а запахом напряженности и невысказанных слов.

В центре, у главного очага, собрались старейшины. Трое мужчин с лицами, высеченными из старого, морщинистого дерева, с седыми бородами и тяжелыми, насупленными бровями. Они сидели на почетных местах, а вокруг них полукругом стояли другие влиятельные члены клана. Торвин восседал на своем месте ярла, его лицо было непроницаемой каменной маской. Он не смотрел ни на кого конкретно, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, но каждый чувствовал его внимание.

Меня поставили у края этого круга, как улику на суде. Я понимала это без слов. Понимала по их взглядам — колючим, подозрительным, полным страха и неприязни. По тому, как они указывали на меня пальцами, их голоса становились все громче и яростнее. Я ловила знакомые слова, выученные за эти дни: «колдунья», «чужеземка», «опасность», «изгнать». Один, самый древний, с голосом, похожим на скрип старого дерева, тыча в мою сторону костлявым пальцем, произнес слово, от которого похолодело внутри: «казнь».

Торвин молчал. Он слушал, лишь изредка медленно кивая, давая понять, что слышит каждое слово. Его молчание было хуже любых криков. Оно означало, что он взвешивает их аргументы. Что приговор еще не вынесен, но чаша весов склоняется не в мою пользу.

Отчаяние подступало к горлу, горькое и безжалостное. Они не видели во мне человека. Они видели проблему, угрозу, неудобство. И от неудобств избавляются. Мой взгляд метнулся к Торвину, ища хоть какой-то поддержки, но его лицо ничего не выражало.

И тогда это случилось. Без мысли, на чистом инстинкте выживания. Я сделала шаг вперед, нарушив невидимую границу круга. Все взгляды, полные ненависти и страха, уставились на меня. В наступившей тишине было слышно только треск поленьев в очаге.

Я подняла руку и указала на самого яростного обвинителя, того самого, что говорил о казни. Его глаза раскрылись от наглости жеста.

Мозг лихорадочно перебирал скудный запас слов. Нужно было сказать что-то, что остановило бы их. Что-то личное, что-то неоспоримое. И я вспомнила. Вспомнила, как он во время своей гневной тирады невольно потирал щеку, и его лицо искажалось от едва сдерживаемой боли. Вспомнила его желтоватые, потемневшие зубы.

Я сделала глубокий вдох и выдохнула, с трудом выговаривая звуки, коверкая их на свой лад:

— Твой... — я ткнула пальцем в него, — ...корень зуба... — показала на свой зуб, потом сделала лицо, изображающее боль, и провела рукой по щеке. — ...черный. Боль. Скоро.

Звучало это ужасно, как речь немого. Но смысл был ясен как день.

Эффект был мгновенным. Старик замер, его рот приоткрылся от изумления. Его рука, та самая, что только что грозила мне казнью, непроизвольно потянулась к щеке и прижалась к ней. В его глазах читался не гнев, а полное, абсолютное смятение. Как она могла знать?

Тишина в зале стала абсолютной, давящей. Даже Торвин перевел на меня свой ледяной взгляд, и в нем впервые промелькнуло нечто иное, кроме отстраненности. Что-то похожее на острое, живое любопытство.

***

Эйрик, старейшина, почувствовал, как привычная, нудная боль в челюсти, которую он годами скрывал ото всех, вдруг заныла с новой силой. Он замер, его пальцы прижались к распухшей щеке, ища облегчения, которое не приходило. Как? Как эта южанка, эта чужестранка, могла знать? Он никому не говорил. Стыдился этой слабости, этой немощи, подтачивающей его изнутри. Он заговаривал боль у знахарки, жевал особые травы, но ничего не помогало.

А она просто посмотрела на него и произнесла это. Не как предположение, а как приговор. «Черный. Боль. Скоро».

Его гнев, его праведная ярость против колдовства и нечисти вдруг сменились леденящим душу страхом. Это было не колдовство в его понимании — не темные чары и не злые духи. Это было нечто иное. Знание. Видение того, что скрыто. И это пугало его гораздо больше.

Он отступил на шаг, его уверенность испарилась, оставив лишь смятение и животный ужас перед непостижимым. Его взгляд встретился с взглядом Торвина, и в нем он не нашел ответа, а лишь новую, глубокую загадку.

***

Тишина, наступившая после моих слов, была настолько гнетущей, что казалось, даже огонь в очаге перестал трещать. Все взгляды, откровенно враждебные секунду назад, теперь были прикованы к старейшине. Он стоял, все еще держась за щеку, и его глаза с широко раскрытыми зрачками метались от меня к Торвину и обратно. Казалось, он пытался найти хоть каплю неискренности, обман, но находил лишь собственный страх.

Его губы задрожали, и он что-то прошептал себе под нос, голос сорвался на хрип. Слов было не разобрать, но смысл был ясен по одному лишь жесту — он бессильно махнул рукой и кивнул, подтверждая мои слова. Да, боль мучила его. Да, он скрывал. Да, это было невыносимо.

В зале пронесся общий сдавленный вздох. Это было не просто удивление. Это был благоговейный ужас. Страх перед чем-то неизвестным и всемогущим. Взгляды, устремленные на меня, больше не требовали изгнания. В них читалось оторопелое почтение, смешанное с суеверным трепетом. Я перестала быть просто чужеземкой. В их глазах я стала провидицей.