Я рассмеялся в голос, представив себе эту картину: неуклюжий ухажёр, расползающиеся штаны, мама Софьи, которая, судя по всему, и тогда была такой же прямой и тёплой.

— Блин… и чем дело кончилось?

— А… ну-у… она его зашивала потом у себя в общаге. Говорит, с той ночи и поняла, что это её человек. Потому что, если мужчина готов ради тебя терпеть позор с разодранными штанами и не сбежать, когда ты его иголкой случайно тыкаешь, — это судьба.

Я фыркнул, разминая её поясницу круговыми движениями.

— Романтично. Особенно про иголку.

— У нас в семье всё такое, — довольно сказала Софья. — Не гламурное, зато живое.

Я хмыкнул, продолжая работать над поясницей, а в голове само собой всплыло:

Хорошая у неё семья. Тёплая. Со своими приколами, с порванными штанами и иголками, прям живая… настоящая. У меня вот так не было. Даже завидно, блин. Хотя… чему тут завидовать? У каждого своё, но приятно, что такие вообще бывают.

— Лёш? — вывел меня из размышлений её голос. — Ты там уснул?

— А? Нет, работаю, просто думал над твоими словами, — спохватился я. — Закончил с поясницей. Сейчас ногами займусь.

— Хорошо… а… что надумал-то? — заинтересованно спросила она.

— А то, что это хорошо, что всё по-простому, что ли, по-честному… — я засмущался от своих же слов. — Прости, не знаю, какие слова подобрать, я ведь массажист, а не мастер слова. Просто приятно, что еще есть такие душевные семьи, сейчас такого… мало.

Выслушав меня, Софья замолчала, явно начав обдумывать мои слова, а я плавно перешёл к её ногам. К сильным, рельефным икрам, которые сегодня явно переработали. Привычным движением взялся за щиколотку, фиксируя, и начал аккуратно, от голеностопа вверх, вести пальцами с лёгким надавливанием, разгоняя кровь и прощупывая мышцу.

— Ох… да… вот здесь прям каменное всё, — простонала она, когда я добрался до середины икры. — Давай пожёстче, Лёш, я выдержу.

— Как скажешь.

Я усилил нажим, работая большими пальцами вдоль икроножной мышцы. Она терпела, только дыхание стало чуть глубже и иногда срывалось на тихий, сдавленный выдох, когда я добирался до особенно чувствительных мест. Потом перешёл к задней поверхности бедра. Здесь мышцы были эластичными, податливыми, но чувствовалась усталость — та самая, приятная, после хорошей тренировки.

— Перевернись, — попросил я, закончив с ногами. Она сделала это легко, привычным движением придерживая полотенце на груди. Её лицо было расслабленным, чуть раскрасневшимся, глаза блестели. — Ну как ты? — спросил я, начиная с рук. — Всё в порядке?

— Таю, — честно призналась она. — … если так дальше пойдёт, я тут и усну.

— Усыплять не входит в мои обязанности, — усмехнулся я. — Наоборот, я должен тебя взбодрить перед выходом в люди.

— А я не хочу в люди, — капризно протянула она. — Хочу тут лежать, чтоб меня гладили, и чтоб никто не дёргал.

— Хах, — я улыбнулся. — А звучит и вправду приятно.

— Именно…

Она коротко кивнула с довольной улыбкой на лице, и я продолжил разминать её предплечья, потом перешёл к плечам, к ключицам. В процессе полотенце чуть сползло, открывая ложбинку между грудей, но она даже не дёрнулась поправлять — настолько была расслаблена и доверчива.

Потом я спустился к животу. Делал лёгкие, плавные круговые движения по часовой стрелке. Она прикрыла глаза, на губах блуждала блаженная улыбка. В кабинете было тихо, только слышалось её ровное дыхание и лёгкий шорох моих ладоней по её коже.

— Лёш… — вдруг тихо сказала она, не открывая глаз.

— Мм?

Она чуть приоткрыла глаза и посмотрела на меня — прямо, без тени игры или кокетства.

— Ты такой хороший, Лёш… правда. Я когда маме про тебя рассказывала, она сказала: «Сразу видно, что парень с головой и сердцем на месте». А она у меня… людей чувствует.

Я ощутил, как по щекам разливается лёгкий жар. Похвала от мамы Софьи, которую я видел всего пять минут, казалось, грела почему-то сильнее, чем все благодарности от кого-либо до этого.

— Эмм… передавай ей спасибо, — сказал я хрипловато.

— Сам передашь, — улыбнулась она. — Она ещё придёт. Вчера вечером обещала проконтролировать, чтобы я питалась правильно. Возможно, даже будет тебя пытать про мои пищевые привычки.

— Я готов, — усмехнулся я. — Расскажу, что ты на завтрак одни сырки ешь.

— Лёша! — она возмущённо дёрнулась, но тут же рассмеялась. — Ах ты предатель!

Её смех был таким лёгким, таким настоящим, что у меня внутри что-то оттаяло. Весь сегодняшний ад с Алисой, всё напряжение, вся эта ледяная тяжесть — всё отступило куда-то далеко на задний план. Осталась только она — тёплая, живая, настоящая.

Я сам не заметил, как моя рука, вместо того чтобы продолжить массаж, просто легла на её тело поверх полотенца, почти там, где была её грудь. И Софья не отдёрнулась, не напряглась. Она только посмотрела на меня — и в её глазах было то самое, что я уже видел однажды. Только теперь отчётливее. Искреннее. Незащищённее.

— Лёш… — прошептала она, и я неожиданно даже для себя самого наклонился, и наши губы встретились.

Её губы были мягкими, а сам поцелуй был нежным и неуверенным с её стороны, да и, если признаться, с моей тоже.

Софья замерла, будто прислушиваясь к ощущениям. Потом ответила — робко, осторожно. А затем — смелее, доверчивее, отдаваясь этому новому для неё чувству. Её руки обвили мою шею.

Это не было страстью, как с Ириной — жадной, требовательной. Это не было битвой или актом служения, как с Татьяной. Это не было даже болезненной интимностью признания, как с Алисой. Это было нечто вроде исследования. Дара. Моментом чистой, непорочной, почти подростковой близости, случайно вспыхнувшим в самом неподходящем для этого месте — в кабинете массажиста, где ещё витал запах лаванды и недавнего напряжения.

Мы целовались долго, наверное, целую минуту, пока она сама не оторвалась, запыхавшаяся, с сияющими, как два озера, глазами и распухшими алыми губами.

— Спа…сибо, — прошептала она, и в её голосе звенели смех и смущение. — Это было… приятно и… неожиданно. И совсем не так, как в кино, а… лучше…

Потом она быстро приподнялась и едва успела подхватить полотенце, что начало скатываться с груди, после села на краю кушетки и отвернулась.

Я замер, глядя на её профиль, и в груди вдруг стало тесно.

Чёрт… а не сделал ли я лишнего? — мысль пришла резко, холодным душем после тёплой волны. — Хотя… она же сама хотела. И ей же вроде понравилось, да? Понравилось. Точно понравилось. У неё ведь аж глаза сияли, как два фонаря!

Но, блин… а если… если она узнает? Про Ирину. Про Татьяну. Про всё то, что было и, вероятно, будет между нами… — я нервно сглотнул. — Твою мать. Это-то ей вряд ли понравится. Чёрт… совсем не понравится. Она же другая. Она не из этого мира. Она из мира, где порванные штаны на первом свидании — это романтично, а не повод для шуток про «кармический долг с процентами».

Мля. И что теперь? Сказать? Не сказать? А если не сказать, а она сама узнает? В «Ледовой Короне» секретов не бывает, это я уже понял. Рано или поздно всё всплывёт. И тогда она на меня будет смотреть не как на «самого нормального человека», а как на…

Мысль оборвалась, потому что дальше было слишком погано.

Прошла минута, за которую не прозвучало ни единого слова. Она так и сидела на краю кушетки, теребя край полотенца свободной рукой. Я стоял рядом и смотрел на неё — на её светлые волосы, на розовые от румянца уши, на линию плеча, такую беззащитную сейчас.

Затем она развернулась. В её глазах всё ещё плескалось то самое тепло, но добавилось что-то ещё — лёгкая растерянность, будто она сама не до конца понимала, что только что произошло.

— Мы-ы… наверное, закончили? С массажем? — спросила она тихо, и в голосе скользнула неуверенность. — Я… пойду?

Единственное, что я смог сказать, это «Да», сопроводив это кивком головы, после чего она по-девичьи смущённо оделась, стоя спиной ко мне, а затем подошла, встала на цыпочки и поцеловала ещё раз — быстро, в щёку.