— Вы ей там… не давайте спуску, — вдруг серьёзно сказала она, и её взгляд стал проницательным, материнским. — Она, бывает, улыбается во все зубы, а сама до последнего терпит, лишь бы не показать слабину. Как и все они тут. — она кивнула в сторону льда, где металась в своей тихой ярости Алиса, будто тоже зная, что с ней что-то не так. — Спасибо, что помогаете держать их в строю. — она потрепала меня по плечу — легко, по-матерински — и отошла к выходу, крикнув на прощанье уже полным голосом: — Сонь! Не задерживайся сильно! И позвони, как выйдешь!

Софья, отрабатывавшая дорожку шагов, только закатила глаза, но улыбка — широкая, бессильная против этой родительской любви — всё же озарила её лицо.

Я остался у бортика, но внутренний пейзаж полностью изменился.

В голове была уже не зыбкая догадка, а уверенность, подкреплённая сомнительным, но мнением со стороны. И ещё одно, не менее важное открытие: за этими «ледяными королевами» и «рыжими бестиями» стоят самые обычные люди.

Мамы, которые видят в них не иконы стиля, а своих вечно уставших, вечно упрямых, вечно любимых «Сонек». Это знание делало весь вычурный, напряжённый мир «Ледовой Короны» чуть менее враждебным и чуть более… человечным.

Даже хрупким.

Эта мысль, как тёплый чай, ещё согревала изнутри, когда мой взгляд инстинктивно снова скользнул по льду. И сразу наткнулся на разбивающую всю эту идиллию картину.

Алиса… с каждым новым элементом её движения становились всё более жёсткими, почти отчаянными. Очередная попытка прыжка закончилась грубым падением набок, и тут раздался голос, который резал тишину, как ледоруб: «Алиса! Хватит лёд молотить! Встала и ко мне!» Татьяна, неподвижная скульптура у противоположного бортика, наконец сдвинулась с места.

Её голос был не криком, но ледяным, не терпящим возражений приказом, который был слышен через весь каток. Алиса, не глядя ни на кого, молча поднялась и, чуть прихрамывая, поехала к тренеру. Та что-то сказала ей, резко и коротко. Алиса лишь кивала головой, отвернувшись.

Вот он, момент, — подумал я, чувствуя, как сердце заколотилось чаще. Или сейчас, или никогда.

Я не стал кричать или махать руками. Я просто поймал взгляд Татьяны, когда та на секунду оторвалась от Алисы. Я слегка кивнул в сторону выхода со льда и поднял бровь — мол, есть вопрос, важный.

Её глаза, холодные и оценивающие, задержались на мне на долю секунды дольше обычного. Она что-то коротко бросила Алисе, и та, скрестив руки на груди, осталась стоять у бортика, отвернувшись ко льду.

Сама Татьяна плавно, без суеты, подкатила ко мне.

— В чём дело, Алексей? — спросила она тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. В её тоне не было раздражения, только любопытство и лёгкая усталость.

— Татьяна Викторовна, — начал я, понизив голос до почти шёпота, чтобы не долетело до Алисы. — Я, как специалист, наблюдаю за нагрузками. У Алисы явная, прогрессирующая проблема с левой ногой. Хронический спазм, компенсаторный перекос. Я сначала думал, это техника… или ушиб, но сегодня, глядя со стороны, стал сомневаться.

Она слушала, не перебивая, её взгляд стал острым, хищным.

— И к каким выводам пришли? — спросила она с неприкрытым интересом.

— К выводу, что проблема может быть механической. В инвентаре. Я слышал… — я сделал вид, что подбираю слова, — … что она сама точит коньки. И… иногда, при всём мастерстве, глаз может «замылиться». Одна мелкая ошибка в заточке и может…

Татьяна слегка прищурилась. Не гневно, а с интересом.

— Ну, то, что некоторые девочки сами возятся со своим инвентарём — не новость. Её мать, между прочим, была в этом большим специалистом, и Алиса, видимо, переняла… даже я в своё время тоже сама точила. — она задумалась на несколько секунд, после чего продолжила. — Проверка инвентаря у нас проходит… периодически, но… — в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка сомнения. Не в моих словах, а скорее в системе. Затем взгляд Татьяны скользнул к Алисе, которая стояла, сгорбившись, будто неся на плечах невидимую тяжесть. — Ладно, — резко сказала она, принимая решение. — Сейчас разберёмся.

Она отъехала от меня и подозвала Алису жестом. Та с неохотой подкатила, и затем Татьяна что-то коротко сказала ей, и Алиса бросила на меня быстрый, непонятный взгляд, в котором было и недоумение, и что-то вроде страха, и затем они вдвоём сошли со льда и переместились к дальней скамейке запасных, почти у самой стены, за высоким бортиком.

Оттуда их практически не было видно, так как я был в другом конце у своего бортика, но всё равно пытался разглядеть что-нибудь через щели и отражения в стекле. Видел лишь, как Татьяна взяла конёк, повертела его в руках, и после поднесла к свету, что-то показывая Алисе пальцем.

Лицо Алисы, даже с этого расстояния, казалось осунувшимся, потерянным. Потом они о чем-то коротко поговорили. Татьяна что-то объясняла, а Алиса лишь мотала головой, потом опустила её.

Через несколько минут Татьяна встала, положила руку Алисе на плечо — жест неожиданно нежный, почти материнский, — и они вдвоём направились к выходу из зоны катка, унося коньки с собой.

Я выдохнул, которого, кажется, не делал все последние десять минут.

И почему-то ощущение было… неоднозначным. Не облегчение победителя, разгадавшего загадку. Скорее — тяжёлый камень на душе. Чувство, будто я настучал. Будто нарушил какое-то негласное правило этого странного мира. Предал доверие, которое Алиса, сама того не ведая, оказала мне, показав свою боль.

Вот и сделал «что нужно», но почему-то чувствую себя дерьмово, — пронеслось в голове. — Может, всё-таки стоило сказать ей лично? Мля… надеюсь, Татьяна на неё хотя бы там не орёт…

Вскоре, не дождавшись их возвращения на лед, я решил вернуться в свой кабинет. Тишина здесь была уже другой. Не пугающей пустотой, а заряженным ожиданием, как тиканье часов перед боем курантов.

Наступал вечер. А значит, начиналась последняя, третья смена. Танцы с долгами, но теперь с новым, горьким привкусом на губах.

Ну что ж, Орлов, — мысленно подводил я итоги наблюдений. — Ирина, судя по её горящим глазам на льду, явно настроена не на массаж, а на активное продолжение наших «отношений». Ей нужен ещё один раунд, и с «расслаблением» посерьёзнее. Хорошо хоть она последняя на очереди — успею передохнуть.

Алиса…

Чёрт, с Алисой теперь надо как-то особенно осторожно. Она сейчас после разговора с Татьяной либо в ярости, либо в глубочайшем ступоре. Надо брать хитростью. Как именно… пока туманно, но факт остаётся фактом: поле покрыто минами.

На автомате я начал готовиться. В первую очередь закрыл окно, затем разложил на столике свежие, пахнущие чистотой полотенца.

Подошёл к полке с маслами и, проводя пальцами по этикеткам, начал рассуждать.

Ментол — для бодрости и показной стерильности. Лаванда — для успокоения расшатанных нервов, причём скорее моих… хотя, думаю, и Алисе пригодится, да оставим это для неё. Ваниль… — я взял флакон, поставил его на видное место. — … для тех, кто хочет сладенького, а сладенького у нас хочет Ирина, значит, ваниль для неё.

Да уж… всё как в жизни — выбор зависит от аппетита и степени испорченности. — я поднял взгляд на часы. — Наверное, Софья скоро придёт. — подумал я. — Ну, с ней хотя бы можно просто работать, без этих игр на грани нервного срыва… Для неё выберу миндальное, хорошо подойдет.

И, думаю, мы с ней еще посмеемся над ситуацией с её мамой. Блин, а было действительно забавно… особенно её фраза про горшок.

Внезапно за спиной раздались шаги.

— Что? Уже? — удивился я вслух, и сердце тут же сделало один громкий, тяжёлый удар где-то в районе горла.

Я не обернулся к двери, когда послышался характерный щелчок того, как надавили на ручку, а просто сделал глубокий вдох, почувствовав, как воздух заполняет лёгкие, прохладный и освежающий.