— То есть ты… специально? Всё это наговорил, сволочь?!
— Специально? Нет, конечно… Мы же по душам разговорили, как можно?
— Я ненавижу тебя, Демьян. Ты не погнушаешься никакими методами унижения соперника…
— Просто так получается. Я всегда был таким — целеустремлённым, упрямым, готовым идти до конца. В школе выигрывал олимпиады, в университете писал работы, которые потом цитировали. На работе… — я усмехаюсь. — Ну, ты знаешь. Я не люблю проигрывать…
— Госсссподи, опять о себе любимом… Это просто жесть как ты себя обожаешь! Фу, смотреть тошно, блондинчик!
— Ты же не дослушала, — прерываю я её с улыбкой. — Но с тобой это перестало быть просто соревнованием.
— С каких это пор?!
— Не знаю точно. Может, с того момента, когда ты разбила мой аргумент по проекту «Альфа» тремя простыми фразами. Или когда нашла ошибку в моих расчётах, которую я искал неделю. Или… — я замолкаю на секунду. — Когда я понял, что жду наших споров. Жду возможности увидеть тебя, услышать твой писклявый голос, почувствовать, как в голове начинает работать быстрее, потому что ты рядом… Ты же подстёгиваешь не на шутку…
Она молчит. Только дышит чуть чаще, чем раньше.
— Я умный, — продолжаю я. — И привык побеждать. Но ты… ты заставляешь меня сомневаться. Не в себе — в том, что раньше казалось единственно верным. Ты заставляешь искать новые пути, пересматривать подходы, думать иначе. И это… это самое ценное, что у меня было за последнее время.
— Ценное? — переспрашивает она тихо.
— Да. Потому что это — живой процесс. Не просто работа. Не просто карьера. А что-то большее.
Снова молчание.
И вдруг она говорит:
— А если бы не было проекта? Если бы не было гонки за должность? Что тогда?
Я долго смотрю на неё. В темноте её черты размыты, но я вижу всё… Изгиб губ, линию подбородка, тень ресниц на щеках.
— Тогда, — говорю я шёпотом. — Я бы всё равно нашёл повод оказаться рядом с тобой и доводить каждый Божий день до трясучки, дорогуша, указывая на твои недостатки и косяки… Ухахахахах, — ржу как ненормальный, а она закатывает глаза, сжимая кулаки.
— Кто бы сомневался. Садист долбанный… Ненавижу… А я ведь только подумала, что ты можешь быть нормальным...
Глава 9
Дана Сапиева
С каждой минутой сидеть здесь и держать себя в спокойствии становится всё тяжелее...
— Я хочу писать… Блииин…
— Держи себя в руках, дамочка, а… Не нужно только ссать в лифте, — ржёт надо мной Демьян, а я чувствую, что нервничаю всё сильнее…
Темнота больше не кажется уютной. Она давит, будто стены лифта сжимаются, выталкивая наружу всё то, что мы на пару часов спрятали за шутками и нечаянными откровениями.
Час. Всего час мы продержались без колких реплик. И вот я чувствую, как внутри снова закипает привычная искра раздражения…
— Знаешь, — говорю я, сама не понимая, зачем начинаю. — В замкнутом пространстве ты ещё больше похож на ежа. На ежа — альбиноса, блин…
Демьян хмыкает. Не смотрю на него, но точно знаю, что он приподнял бровь. Это уже паранойя какая-то… Я наизусть знаю его повадки. Раздражает.
— Ежа? Это с каких это пор? У тебя фетиш какой-то?
— С тех самых, как ты научился сворачиваться в колючий клубок при любом неудобном вопросе…
— А ты, значит, эксперт по ежам, колючка? — насмехается надо мной и вздыхает. — Ну-ну…
— По крайней мере, один экземпляр передо мной. И он явно не умеет держать перемирие дольше часа…
Он сухо смеётся.
— Перемирие? Это ты его объявила. Я просто… поддался моменту.
— Поддался? Звучит так, будто ты совершил подвиг.
— В каком-то смысле — да. Не каждый день удаётся не закатывать глаза при твоём очередном «я всё знаю лучше»… Но тут я просто не сдержался, ты снова начала ныть…
— О, так ты всё-таки закатываешь! Я думала, ты просто смотришь в потолок с философским выражением своей наглой морды!
Мы замолкаем на секунду, и оба смеёмся. Кажется, оба уже совершенно точно поехали крышей… Никогда не думала, что застрять в лифте столь мучительно… Или же дело только в нём?
— Ладно, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Признавайся, ты ведь всё это время думал, как бы снова меня поддеть…
— Думал, — спокойно соглашается он. — Но решил подождать. Вдруг ты сама начнёшь. И ты начала…
— Какая щедрость. Ты прямо образец выдержки.
— А ты — образец женской стервозности... Но знаешь что? Это даже… симпатично.
Я фыркаю:
— Симпатично? Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Потому что, несмотря на все твои колючки, ты… — он делает паузу. — Умеешь заинтриговать… Кто-то же всё же запал на тебя, раз отправил тебе ту тупую пушистую валентинку…
Я замираю.
— Что?
— Ну, — он будто не замечает моего тона. — Кто-то же её отправил. Значит, ты способна кого-то заинтересовать, несмотря на свой стрёмный характер…
Внутри меня возникает вспышка раздражения. Но не только. Ещё любопытство. И что-то, похожее на тревогу.
— Откуда ты знаешь, что валентинка была пушистая? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Тишина.
Он молчит. Слишком долго.
— Демьян? — я подаюсь вперёд. — Откуда ты знаешь?
— Да заметил просто…
— Просто? С расстояния в пятнадцать метров ты заметив её текстуру, да? Через конверт? Ведь я её не вытаскивала даже!
Он не отвечает. Только шумно выдыхает, будто сам только сейчас понял, что сказал лишнее.
В этот момент лифт резко дёргается. Едет вниз и на секунду мне кажется, что мы падаем... Но свет неожиданно вспыхивает. Двери медленно разъезжаются…
Перед нами холл первого этажа. За стеклянными дверьми почти ночь, а эта сволочь тут же дёргается с места и топает к выходу.
— Наконец-то, колючка… Чуть со скуки тут с тобой не помер… До завтра. И это… Сходить в туалет не забудь, а то обоссышься по дороге домой.
Он ржёт как конь и выходит из лифта, оставляя меня одну с вопросом, на который он так и не ответил...
Глава 10
Демьян Разумовский
Лифт распахнул двери, будто выпустил нас из ловушки, где мы на пару часов стали… кем? Не врагами, но и не друзьями. Чем-то средним, неуловимым. Я так и не понял…
Свалил первым, не оглядываясь. Хоть и знал, что она смотрит мне в спину. Ждёт объяснений. Но я не мог — не здесь, не сейчас. Проклятая валентинка. Как я мог так глупо спалиться?! Вообще за словами не следил, баран, блин…
Утром встаю с ощущением, будто всю ночь ворочался не на кровати, а на колючей проволоке. В голове один и тот же кадр: её лицо в полумраке лифта, вопрос «Откуда ты знаешь, что валентинка была пушистая?», и моё позорное молчание.
Чёрт. Как можно так облажаться, а… С-с-сука… Вцепившись кулаками в наволочку, тараню стояком матрац, думая о ней… Ну вот ещё этого не хватало… Она там на мне всю ночь визжала в моих снах… А тут такое, блин. Хочу обратно…
Мысленно бью себя по лбу. Я, человек, который гордится умением держать лицо в любой ситуации, прокололся на какой-то ерунде. На какой-то пушистой уёбищной валентинке…
Но хуже всего не это. Хуже то, что я хочу ей рассказать. Хочу объяснить, как выбирал эту хрень в магазине и думал о том, что смогу затащить её на свидание в этот вечер, и как внутри что-то сжимается от мысли, что кто-то другой мог написать ей те слова. Кто-то, кто не спорит с ней до хрипоты, кто не цепляется к каждому слову, кто-то… не я, кароче…
Падаю на пол, отжимаюсь в три подхода… Встаю, принимаю душ, одеваюсь, всё на автомате. В голове крутится одно: она способна кого-то заинтересовать. Раз уж сама мне об этом сказала… Будто я не знал, блин. Нет, я в курсе, что она соска. Красивая, умная, стройная. Одно в ней не так — грёбанный характер, который по какой-то причине мне тоже нравится. Это днище…
Всю ночь прокручивал в голове моменты в лифте… В этой душной, замкнутой темноте, где время остановилось, а правила перестали действовать. Ну всё-таки свои райским наслаждением она со мной поделилась, значит, не всё потеряно. Так ведь?
