— Может, попробовать ещё раз вызвать диспетчера? — спрашиваю я, сама не веря в успех.

— Бесполезно, — он качает головой. — Он сказал: авария на линии. Чё их дёргать лишний раз?! Всё, точка.

Я делаю шаг, потом ещё один… В тесной кабине места едва хватает, чтобы развернуться. Хочется двигаться, хоть как-то сбросить напряжение, но некуда.

— Ты всегда такой… спокойный в критических ситуациях? — вырывается у меня с сарказмом.

Он поднимает глаза. В свете экрана они кажутся почти прозрачными.

— А что, по-твоему, я должен делать? Бегать по кругу и кричать, как ты «помогите, умираем»?

— Нет, но…

— Тогда перестань суетиться. Это не помогает.

Я замираю. Внутри меня смесь раздражения и странного облегчения. Он прав. Но признать это вслух — всё равно что сдаться.

— Ладно, — говорю, прислоняясь к противоположной стене. — Допустим, мы застряли. Что дальше?

22:07…

Тишина. Только далёкий гул механизмов где-то за стенами лифта. И наше дыхание — два разных ритма, то сливающихся, то расходящихся.

— Почему ты всё время злишься, а? — вдруг неожиданно спрашивает он.

Вопрос бьёт наотмашь. Я даже не сразу нахожу, что ответить… Вообще не ожидала. Чья бы корова, блин, мычала…

— Я не злюсь.

— Злишься. Всегда. Даже сейчас.

— Потому что ты… — я подбираю слова, чтобы не оскорбить его. Ходят слухи, что этого лучше не делать в замкнутом пространстве, где другой человек может стать либо твоим спасением, либо палачом… Мало ли что у него там в башке, да?! — Потому что ты никогда не говоришь прямо. Ты играешь. В слова, в эмоции, в людей…

Он усмехается.

— А ты никогда не играешь. Ты всегда следуешь правилам, как робот, блин.

— Это называется «ответственность».

— Это называется «ссыкуха».

Я резко поднимаю голову.

— Чего?! Ты охренел?!

— Да так и есть. Ты — ссыкуха. У тебя вечный страх ошибиться. Страх показать слабость. Страх, что кто-то увидит, что ты не идеальна.

Его слова, как удар под дых. Точный, выверенный удар. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— А ты, значит, лучше? Ты же сам говорил, что нужно играть грязно!

— Говорил. Потому что знаю, что иначе ты меня не услышишь.

— О чём ты?

Он делает паузу. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово продолжает:

— О том, что мы оба боремся за одно и то же. Но разными способами. И оба проигрываем. Потому что тупо не можем остановиться…

Я молчу.

Где-то наверху какой-то шум. Лифт дёргается, но не двигается. Свет мигает, на секунду гаснет, потом снова загорается.

— Если ты думаешь, что я сейчас расплачусь и признаю, что ты прав… — начинаю я дрожащим голосом.

— Я так не думаю, — перебивает он. — Я думаю, что ты устала. Как и я… Устала, — повторяет. — От этой гонки. От этих игр. От того, что мы тратим время на то, чтобы доказать друг другу что-то, чего на самом деле не существует.

— Не существует?

— Нашей вражды. Мы не враги, Дана. Мы просто… Два человека, которые не умеют по-другому… Но я не считаю тебя своим врагом, можешь расслабиться…

— Пфффф… — выдыхаю с пренебрежением.

То же мне…

Я сажусь напротив него, подтянув колени к груди, стараясь, чтобы моя юбка сильно не задиралась и не помялась. Кабина такая маленькая, что наши колени почти соприкасаются.

— Ты когда-нибудь думал, что всё это просто ошибка? — спрашиваю я тихо. — Что мы могли бы не ссориться… Ну хотя бы не начинать гнобить друг друга?

Он смотрит на меня долго, не отводя взгляда.

— Могли бы. Но уже начали. Так что слишком поздно.

— Слишком поздно… М-м-м…

Молчание. Похоже, на мировую он не собирается идти…

Свет снова гаснет. Мы остаёмся в темноте.

— Включи фонарик, а, тут слишком темно, — командую я.

— Батарея садится. Лучше поберечь… И тут не темно…

— Тогда расскажи что-нибудь.

— Что?

— Всё равно что. Просто… говори. Чтобы не было так тихо…

Он вздыхает и усмехается.

— Когда я был маленьким, тоже боялся темноты. Родители смеялись, говорили: «Ты же мужчина». А я всё равно боялся. Прятался под одеяло, включал ночник. Потом понял, что темнота — это просто отсутствие света. Ничего больше.

— И перестал бояться?

— Перестал. Но только когда понял, что страх — это не слабость. Это просто… сигнал.

— Сигнал чего?

— Того, что ты ещё живой.

Я улыбаюсь.

— Глубоко… Просто Зигмунд Фрейд на минималках…

— Спасибо. Могу, умею, практикую… По сути, я тоже иногда могу быть серьёзным… Это не сложно…

— Только иногда?

— Только когда это действительно нужно…

Я чувствую, что нервничаю. И чувствую, что в отсутствии света мне становится ещё больше не по себе… А ещё я голодная, поэтому тянусь в сумочку, начав шуршать там.

— Если ты презики достаешь, то сори, между нами ничего не будет… — ржёт он в истерике.

— Пошёл ты… Кретин… — открываю свой Баунти и начинаю с вожделением его хомячить, слыша напротив его возмущенное:

— Э… А ты поделиться не хочешь, не?

— Нет. Это только моё. С мудаками я никогда не делилась и сейчас не собираюсь!

Дана Сапиева

Я нарочно чавкаю на весь лифт, чтобы его выбесить до белого каления, но он не ведётся, крепкий орешек, а мне тем временем становится только хуже… Горло пересыхает и дерёт от сахара… Вот я дура, блин, а… Воду-то сегодня уже выпила… Эээээх…

— Хочу пить, — вдруг вырывается у меня. Голос звучит непривычно тихо, почти робко.

Демьян хмыкает:

— У меня нет. Дерьмовая идея есть сладкое, когда рядом нет воды. Горшка, если что, тоже.

Я даю ему лёгкий толчок в плечо, хоть и в приглушенном свете, а движение получается почти инстинктивным.

— Ну, конечно. Кто бы сомневался. Мог бы хоть посочувствовать.

— Сочувствие не утоляет жажду, — парирует он. — Но могу предложить философский взгляд на проблему: в пустыне тоже нет воды. И ничего, люди как-то выживают…

— Ты сейчас серьёзно сравниваешь лифт с пустыней? — Я не удерживаюсь от смешка. — Тогда я — заблудившийся верблюд…

— Логично. Верблюды тоже любят ворчать, прямо как ты. А ещё у тебя горб.

— Это не ворчание, это конструктивная критика! И нет у меня горба! Вот ты сволочь, а… — касаюсь своей спины, пока он ржёт. Уже и так уничтожил мою самооценку. Скотина такая… У меня прямая осанка. Я занимаюсь спортом… Правда только йогой и пилатесам, но… Мне этого достаточно, чтобы моя фигура и позвоночник сказали мне «спасибо».

— Конструктивная? — делает вид, что размышляет. — Нет, всё-таки ворчание... Характерное, протяжное…

Я фыркаю:

— А ты — мастер находить недостатки. Может, тебе в критики пойти?

— Зачем? Я и так тебя критикую. Бесплатно. Из чистого альтруизма, — язвит он в ответ, заставляя меня растянуть недоброжелательную улыбку.

— Альтруизм тут ни при чём. Просто ты не можешь удержаться, чтобы не вставить шпильку.

— Шпилька — это тоже искусство. И я — художник.

— Художник-авангардист. Твоё творчество понимают только избранные.

— Зато запоминается надолго… Как у Прикассо…

Мы замолкаем на пару секунд, и вдруг оба смеёмся. Негромко, но искренне. В этой темноте даже колкие реплики звучат иначе: не как оружие, а как игра, что ли… Он что думал, я не знаю этого мужика, который рисует пенисом и яйцами? Зря… Я даже видео как-то смотрела. А нафига я это делала я не знаю… Ну да и не важно…

Смотрю на него и решаюсь снизойти. Всё-таки эта белобрысая моль рядом со мной хоть немного развлекает, а значит… Да кого я обманываю? Не моль он вовсе… и этим безумно меня бесит. Вот нельзя было родиться каким-то неказистым?! Некрасивым, не таким спортивным, в конце концов… Везде у этого гада какие-то плюсы имеются…

— Возьми…

— Ох ну надо же… — парирует он, увидев, как я даю ему вторую часть шоколадки. — С чего такая щедрость?

— Заткнись и бери, нафиг, пока не передумала!