Впрочем, у жуткого преследователя был не топор в руках, а обнаженный кирасирский палаш метровой длины. И здоровенному мужику оставалось сделать каких-то полдесятка шагов, чтобы достать его острием спину беглого цесаревича. Экзекутор явно не намерен был упускать своего клиента.

— Самсон, поддержи Мишку! — крикнул Николай и сделал шаг вперёд и в сторону — хватая цесаревича за плечо и рывком перебрасывая его вперёд, за натянутый трос.

Александр Павлович оглянулся, заметив, куда смотрит Скрябин. И тоже издал крик. На сей раз это был не возглас удивления, а вопль ужаса. Цесаревич явно знал, кто такой был этот господин в красной шапке. А тот, поняв, что его заметили, перешёл с шага на бег — вытянув вперёд ручищу с палашом.

«Бессмертным, что ли, он сам себя считает?» — подумал Николай. И ощутил самое сильно недоумение за всё последнее время. Даже появление гигантского чёрного дрозда в окне Сухаревой башни не удивило его так сильно.

Да, пистолетная пуля могла бы не остановить этого амбала. К тому же, и прицелиться в таком сумраке было бы трудно. Но — на боку у Скрябина болталась в ножнах уланская сабля. Перед началом сегодняшней операции он сомневался, стоит ли её брать, а вот — настал черёд и её пустить в дело. Николай выхватил её из ножен, а потом запустил по плоской дуге — так, что она полетела по воздуху: заточенной стороной к бегущему верзиле.

Раздался короткий посвист, сабля упала на землю, и мгновение казалось: ничего не произошло. Наполеоновский палач продолжил свой бег. Но уже в следующую секунду он с размаху налетел на трос, явно им незамеченный, упал и кубарем покатился по земле. Причём его голова покатилась отдельно от всего остального. И Скрябин едва успел податься в сторону, чтобы его сапоги не забрызгала кровь, хлынувшая потоком из перерубленной шеи здоровяка.

— Какая ирония! — прошептал цесаревич Александр Павлович. — Палачу отсекли голову!

А потом зашелся таким смехом, что Николай подумал: надо было взять у Михаила Афанасьевича какое-нибудь успокоительное средство на такой случай. И уже забеспокоился: не придется ли ему влепить пощечину наследнику российского престола — дабы привести того в чувство. Но — цесаревич сам оборвал свой смех, пусть и с явным усилием. Так что Скрябин просто взял его под локоть и подтолкнул в сторону Панкратьевского переулка, который почти под прямым углом пересекал Сретенку. Им нужно было ещё добраться до церкви Священномученика Панкратия, возле которого их поджидал на облучке кареты Яков Скарятин.

Но прежде, чем двинуться дальше, Николай должен был кое-что сделать. Подбирать с земли саблю, выпачканную палаческой кровью, он не собирался. Ему требовалась другая вещь: из-под уланской куртки он вытащил ещё одну китайскую поделку — небольшую петарду. А потом, подпалив спичкой фабрики «Гигант» шнурок-фитиль, запустил её — подбросил вверх, действуя не только рукой. И пиротехническая игрушка взорвалась высоко в ночном небе,будто ослепительная зеленая звезда — давая сигнал к отходу новобранцам отряда «Янус».

4

Франсуа Леблан отлично отдавал себе отчёт: лейб-медик не должен являться к государю посреди ночи без вызова. Однако ситуация требовала принятия безотлагательных мер. Да и в обычном сне Павел Петрович особенно не нуждался. Можно сказать, он теперь постоянно пребывал в состоянии сна.

Лейб-медик собирался побеседовать со своим венценосным пациентом о том, чтобы отправить с курьером срочную депешу в Москву: императору Наполеону. Во-первых, следовало предложить Наполеону немедленно начать мирные переговоры. А, во-вторых, сообщить, что в качестве гарантий своей доброй воли Павел Петрович обязуется после заключения мирного соглашения подписать отречение от престола в пользу самого младшего из своих сыновей: великого князя Михаила Павловича, восьми лет от роду. И при нём регентом сделается то лицо, которое император французов назовет в качестве наиболее для себя приемлемого. Конечно, Франсуа Леблан знал: ему самому ни при каком раскладе было регентом не сделаться. Но вот, к примеру, приемный сын императора Наполеона — Эжен де Богарне… И ему по прибытии в Россию, с её наисквернейшим климатом, наверняка потребуются, услуги личного врача…

Доктор Леблан даже начал насвистывать себе под нос мелодию из «Свадьбы Фигаро» Моцарта, пока шёл к покоям Павла Петровича. Он, Франсуа Леблан, нашёл просто гениальный выход из возникшей ситуации! Да, цесаревичу Александру он позволил сбежать — но кому он будет интересен, когда престол перейдёт к Михаилу? А если Александр Павлович позволит себе выказывать недовольство решением отца, то лишь опозорит самого себя. Все решат: он просто завидует своему младшему брату и не находит себе покоя из-за того, что трон достался не ему самому. Ну, а если тот московский умник не захочет указать местоположение Ultima Thule, Александра можно будет снова взять под стражу, а уж потом…

Тут Леблан подошёл к дверям императорских покоев и резко замер на месте, будто споткнувшись. Двойные двери, которые вели в личные помещения Павла Петровича, были закрыты неплотно; за ними виден был мерцающий свет многочисленных свечей и слышались чьи-то приглушенные и будто неверящие голоса. Но, самое главное, перед этими дверьми не дежурил, как ему полагалось бы, флигель-адъютант Сергей Марин — один из бывших подчиненных генерал-лейтенанта Талызина, находившийся в Михайловском замке в памятную ночь с 11 на 12 марта 1801 года. А теперь прикомандированный к особе государя императора. И, пожалуй, именно голос штабс-капитана Марина громче всех раздавался сейчас внутри царских покоев!..

Франсуа Леблан шагнул вперёд — толкнул двери, широко распахивая их. И на него тотчас оглянулись трое: один — Сергей Марин, а двое других — императорские камердинеры, чьих имен доктор даже не знал. Все они глядели на него примерно так, как глядят школяры на учителя, внезапно вошедшего в класс.

— Марин, докладывайте! — резко бросил Леблан.

И флигель-адъютант даже не подумал возмутиться или удивиться тому, что приказ ему отдает лейб-медик, гражданское лицо. За минувшие пять лет приближенные Павла много к чему успели попривыкнуть.

— Государя нет в его покоях! — Марин выговорил это с запинкой, но и давешнее неверие в голосе его слышалось.

Леблан мгновение колебался, но потом взмахнул рукой, приказывая камердинерам: «Выйдите вон!» А когда те поспешно вышли за двери анфилады, где находились личные покои императора, в два шага приблизился к штабс-капитану.

— Вы, Сергей Никифорович, хорошо себя чувствуете? — по-русски спросил доктор, переходя от резкого тону к такому вкрадчивому, что с лица Сергея Марина разом сошла вся краска. — Может быть, у вас внезапно возникли проблемы со зрением? Что значит — государя нет в его покоях? Он что — ушёл из своей спальни посреди ночи, а вы и другие дежурные офицеры ничего не заметили?

— Да в том-то и дело, что он из своих покоев никуда не выходил! — с горячностью воскликнул штабс-капитан. — И мало того: его вчерашние посетители тоже оттуда не выходили! А сейчас — не их там нет, ни его величества!

— Какие ещё посетители? — Доктор цепко схватил Сергея Марина за предплечье, хоть и помнил: меньше года назад, под Аустерлицем, тот был ранен пулей именно в эту руку.

Штабс-капитан не выдержал — болезненно поморщился; но Франсуа Леблан хватку свою не ослабил.

— Вчера вечером во дворец пришёл князь Платон Александрович Зубов. Попросил доложить о себе государю. И привёл с собой… ещё одного человека.

— Да вы, штабс-капитан, шутки со мной шутить решили? — Леблан так стиснул руку Сергея Марина, что у того на лбу выступили капли пота, и весь он будто закаменел. — Ещё одного — это кого? Вы не знаете, кого пустили к его императорскому величеству?

То, что Павел Петрович принял посетителей, Франсуа Леблан уже понял. В своём нынешнем состоянии император принял бы хоть турецкого султана Махмуда Второго с отрядом янычар, если они попросили у него аудиенции.