Павел попытался взять писчую принадлежность. Однако руки его так дрожали, что перо тотчас выпало из них, прокатились по его ночной рубашке, пятная её чернилами, и, несомненно, оказалось бы на полу, если б ловкий Платон Александрович не подхватил его.

Обмакнув перо еще раз, Зубов крепко вложил его в руку императора, сам загнул его пальцы и отпустил кисть государя лишь тогда, когда убедился, что тот держит врученный ему инструмент достаточно крепко.

— Ну же, ну… — проговорил Платон почти ласково.

«Давайте, подписывайте, — мысленно подтолкнул императора Талызин, всей душой надеясь, что тот уловит его посыл. — Вдруг они всё-таки передумают!..»

Если бы Петр Александрович находился чуть ближе к императору и будь у него чуть побольше времени — кто знает, может, он и сумел бы Павла Петровича убедить. К примеру, внушил бы ему, что тот подписывает не свое отречение, а очередной союзнический договор со Швецией или Данией. Достаточно было дать государю несколько исходных деталей, а уж его воображение дорисовало бы всё остальное! Но — нет: всё происходило слишком быстро. И между Талызиным и Павлом всё время оказывался кто-то, мешавший установлению контакта. А сам Павел, оглядывая страшные лица заговорщиков, видя блеск их оружия и яростно напружинившиеся мускулы, все же медлил — не ставил свою подпись.

— А что будет, когда я подпишу? — спросил Павел, и в голосе его неожиданно вместо дрожи возникла ядовитая злость. — Шлиссельбургская крепость? Или, может, Ропша — как у моего отца?..

Заговорщики, переминаясь с ноги на ногу, начали переглядываться. И Беннигсен уже взял под локоть Платона Зубова, намереваясь что-то ему сказать. Однако переговоры их не состоялись: из прихожей, соединявшейся со спальней императора, донесся вдруг топот ног, обутых в военные сапоги, и громкие, возбужденные голоса. Говорили, перебивая друг друга, несколько мужчин; однако слов их было не разобрать. А голоса говоривших, приглушенные стенами с панелями, казались неузнаваемо искаженными.

— Скарятин, вы надежно заперли дверь? — спросил Николай Зубов — брат Платона; слова его прозвучали почти косноязычно — словно у него вмиг заледенели губы.

— Задвинул задвижку — другого запора не было, — медленно выговорил Яша. Он явно отдавал себе отчет: если на помощь Павлу Петровичу прибыли верные ему люди и если они хотя бы заподозрят неладное, то выбьют входную дверь в один момент.

В спальне сделалось так тихо, словно все заговорщики разом бросили дышать.

— Помо… — попытался выкрикнуть Павел, но полковник Татаринов ладонью зажал ему рот; и тут же император получил еще один удар под ребра — на сей раз кулаком.

Но Павел в преддверии гибели явно испытал внезапный прилив мужества и сообразительности. Как выяснилось, скульптурное изображение Фридриха Великого стояло на письменном столе государя отнюдь не красоты ради. Схватив статуэтку за голову, Павел с силой ударил ею о столешницу, и глиняный Фридрих с немелодичным дребезжаньем раскололся на множество узких и острых осколков.

Казалось, император хочет звуком бьющейся керамики привлечь внимание тех, кто стоит за дверью его спальни. Но потом все увидели: Павел Петрович держит в руке короткий сверкающий кинжал, рукоятью которого служит голова его кумира — прусского короля. Взмахнув этим кинжалом, он рассек Татаринову рукав камзола — впрочем, даже не поранив полковника. Но тот всё же отшатнулся от Павла — убрав руку от его лица. Да и все, кто находился подле императора, подались в стороны.

В эти мгновения, пока длилось общее замешательство, Павел, быть может, сумел бы выскочить из спальни в переднюю. Но вместо это он крикнул еще раз — теперь уже в полный голос:

— На помощь! Сюда! — И принялся чиркать по воздуху своим кинжальчиком — словно бы и впрямь рассчитывал отбиться им от восьмерых вооруженных шпагам людей.

А между тем ошеломление заговорщиков почти тотчас сменилось бешеной яростью. Все они, нацелив шпаги на Павла, стали к нему подступать — за исключением Талызина, который шагнул к двери императорской спальни и подпер её ручку одним из стоявших у стены стульев. После чего еще и привалился к двери левым плечом, держа в правой руке — острием в пол — свою шпагу. Аннинский крест на её эфесе полыхал рубиновой густотой, как свежее клеймо каторжанина.

Между тем гвалт в прихожей не прекратился, но и не усилился после прозвучавшего призыва на помощь. В равной степени было вероятно, что люди за дверью его не услышали — или что услышали, но теперь медлят что-либо предпринять: совещаются, как им быть. Талызин понимал: тех, кто гомонит сейчас перед спальней императора, устроенная препона едва ли задержит надолго. Однако — всё зависело от их намерений. А также — от времени. Если к тому моменту, когда они вломятся в спальню, Павел (будет убит) уже не будет царем, то даже верным ему людям сражаться будет не за кого.

И был еще один резон, который удерживал Петра Александровича подле двери. Он положил для себя: если за нею и вправду окажутся преданные Павлу гатчинцы, то он, Петр Талызин, непременно погибнет в схватке с ними. Так что перестанет иметь значение и попрание им присяги, и участие в вероломном сговоре против бесталанного и несчастного государя.

Рядом с дверью висел на стене пейзаж в золоченой рамке, на котором утлое суденышко боролось с бурными валами моря. И этот кораблик с порванным белым парусом казался Петру Александровичу странно похожим на императора в ночной сорочке, размахивающего коротеньким стальным клинком. Ни Талызин, ни его сотоварищи не знали, сколь устрашающим и диковинным образом клинок этот вот-вот будет использован.

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург

1

С момента, как заговорщики услышали голоса в прихожей, даже и минуты не прошло. Но тем, кто был в спальне императора, мнилось, что за это время мир мог быть семь раз сотворен! И это невероятно растянувшееся время словно бы высосало все энергетические флюиды — что у заговорщиков, что у их жертвы. Так что на миг все замерли недвижно и беззвучно; даже царь перестал вдруг размахивать своим кинжальчиком — и застыл, держа его перед грудью, не пытаясь повторно позвать на помощь или пробиться к дверям.

Первым опомнился Беннигсен.

— Да отберите у него кто-нибудь эту его зубочистку! — зло прошипел он. — И, ради всего святого, сделайте всё тихо!

Заговорщики снова подступили вплотную к Павлу Петровичу. И кто-то — вроде бы, Герцфельдт, — ударил по клинку императора своей шпагой, попытавшись выбить его из руки самодержца. Но — тот всё-таки удержал свое оружие. А затем совершил поступок немыслимый и никем не ожидаемый.

Оскалив зубы, император перекинул кинжал в левую руку, а правую тотчас положил на стол — так, что поверх столешницы легли только указательный и средний пальцы. После чего очень быстро — явно боясь передумать, не совладать со страхом, — рубанул по этим пальцам своим кинжальчиком. И, надо полагать, кинжал его был остер, как язык римского поэта-сатирика Ювенала. Словно хирургический скальпель, он начисто отсек императору два пальца на правой руке. После чего выпал из левой руки ослабевшего Павла Петровича — и ударился об пол почти одновременно с двумя отсеченными царевыми перстами. При этом от головы глиняного Фридриха откололись букли и косица на парике, так что прическа пруссака стала напоминать короткую солдатскую стрижку, принятую в войсках Суворова и Потемкина.

Всё это случилось буквально вмиг, и заговорщики замерли, пораженные представшим им зрелищем. А Талызин даже перестал вслушиваться в звуки, что доносились из передней — всё тот же гомон, без различимых слов и голосов. Из всех собравшихся один только Платон Зубов глядел не ошарашено, а сосредоточенно. И Петру Александровичу показалось: князь коротко кивнул — словно именно такого оборота событий он и ждал.

Павел же Петрович судорожно прижал к груди искалеченную руку, из которой хлестала кровь. Возможно, он и сам не вполне верил в реальность того, что сделал. А от шока, быть может, и не ощущал боли. И с нелепым смешком проговорил: