— Переигрывать поздно: уже завтра о нашем ужине будет знать весь Петербург, а следующую ночь мы с вами встретим в Петропавловской крепости. Просто чудо, что до сих пор на нас никто не донес: лакеи, к примеру, слышали каждое наше слово. Хотя, возможно, они считают, что господа просто выпили лишнего и теперь несут всякую чушь.

— Но как же мы выступим? — слабо проговорил граф. — С какими силами?

Храбрый военный, георгиевский кавалер, сражавшийся с турками, Петр Алексеевич фон дер Пален выглядел в этот миг так, словно его хлестнули по спине ямщицким кнутом. И он весь сжался и напрягся, словно бы ожидая нового удара.

— Я возьму лейб-гренадерский батальон Преображенского полка. Мы займем наружные входы и выходы. Мой человек, поручик Марин, командует внутренним караулом в замке. Его тридцать подчиненных окажут нам содействие. Ну, или, по крайней мере, не станут противодействовать…

— А как мы внутрь попадем?

— Об этом не беспокойтесь. Александр Аргамаков, тоже из моих преображенцев, несет в замке обязанности плац-адъютанта. Он должен предупреждать государя о любом чрезвычайном событии, происходящем в столице, скажем, о пожаре или мятеже. — При последнем слове Талызин не выдержал и, несмотря на всю серьезность момента, усмехнулся. — Для Аргамакова подъемный мост Михайловского замка опустят, не сомневайтесь. И он проведет, кого нужно, прямо в спальню императора.

Между тем к Палену и Талызину — видя по их лицам, что разговор идет нешуточный, — стали подтягиваться и другие участники заговора: сначала — братья Платон и Николай Зубовы; затем — разгоряченный, с багровой физиономией Беннигсен; после него — штабс-капитан лейб-гвардии Измайловского полка Яков Скарятин. Этот последний был знакомцем Талызина еще по прежнему месту службы и относился к нему с таким почитанием, почти — благоговением, что Петр Александрович даже чувствовал себя неловко в его присутствии. Скарятин был невысок ростом, обладал бледным продолговатым лицом, не лишенным, правда, некоторой приятности, а в его светло-голубых, слегка навыкате, глазах, вечно читалось удивление.

«Яша-то что здесь делает?» — успел подумать Петр Александрович; он не помнил, чтобы приглашал Скарятина сегодня на вечер в гости. Но тотчас за Скарятиным к Талызину подошли еще двое: артиллерийский полковник Татаринов и отставленный от службы подполковник Кирасирского полка де Герцфельдт. Они заговорили с Петром Александровичем, отвлекли, и он у Скарятина так ничего и не спросил. Только мимоходом отметил, что на молодого измайловца как-то загадочно поглядел князь Платон Зубов. Во взгляде этом словно бы читалось ожидание чего-то важного.

И, наконец, к небольшой компании приблизился, вихляя бедрами, князь Яшвиль: обладатель репутации такого рода, что все остальные заговорщики — почти непроизвольно — от него отодвинулись.

Талызин повторил еще раз то же самое, что до этого говорил Палену. И на сей раз не получил в ответ никаких опасений или сомнений — слишком пьяны были все подошедшие. Так что генерал-лейтенант повернулся к графу — ожидая его сло́ва и уже догадываясь, что именно тот скажет.

— Ну, так. — Пален, изображая раздумье, потер лоб. — Нам надо разделиться. Одну группу поведу я, другую… — Беннигсен и братья Зубовы одновременно выступили вперед, так что граф удовлетворенно кивнул: — Другую — Платон Александрович, Николай Александрович и Леонтий Леонтьевич. Я со своим отрядом подойду к замку спереди, со стороны Воскресенских ворот, и мы, в случае надобности, ворвемся в главный подъезд. — («Да, уж вы, граф, ворветесь», — подумал про себя Талызин). — Князья Зубовы и барон Беннигсен двинутся к Рождественским воротам — к подъемному мосту, и проникнут внутрь. А генерал Талызин со своим батальоном пойдет к замку через парк, чтобы охранять наружные входы и выходы.

Вот так и вышло, что уже четверть часа спустя граф Пален с тринадцатью заговорщиками из числа гостей Талызина вышел из дома на Миллионной и двинулся к Зимнему дворцу — с тем, чтобы потом выйти на Невский проспект. Так, кружным путем, через Садовую улицу, он собирался вести свой отряд к главным, Воскресенским воротам Михайловского замка.

Братья Зубовы, Беннигсен (и с ними — двадцать шесть человек впридачу) зашагали по Миллионной улице к Лебяжьей канавке, дабы затем по аллеям Летнего сада скрытно добраться до ведущего к замку моста через Мойку.

А сам Талызин, как и обещал, повел за собой лейб-гренадерский батальон. Они двинулись к Михайловскому замку по набережной Мойки.

Но перед тем случился еще один эпизод — незначительный, как в тот момент показалось Петру Александровичу. Покидая обеденную залу, тот отметил мысленно, что человек десять-пятнадцать из тех, кто пришел к нему накануне, остались спать — кто на диванах, а кто и прямо на полу, поскольку добудиться их не было никакой возможности. Повсюду: на столах, на стульях, даже на подоконниках — громоздились пустые бутылки, опорожненные или разбитые бокалы, и неаппетитные остатки трапезы, всего несколько часов назад приготовленной лучшими кулинарами столицы. Талызин поискал взглядом среди перепившихся гуляк Скарятина — надеясь, что тот просто не сможет пойти к Михайловскому замку. Но — Яша внезапно появился у него за спиной и начал что-то взволнованно и сбивчиво говорить. Талызин уловил только, что речь о каком-то приглашении, но кто кого приглашал, и куда — уразуметь не сумел.

— Вы, штабс-капитан, шли бы лучше домой! — произнес он сухо — хотя обычно обращался к Якову Скарятину совсем в другом тоне и на «ты»; да и упоминание штабс-капитанского звания — в которое молодой человек был произведен лишь пару месяцев назад — прозвучало почти насмешкой.

— Нет, но как же… — заговорил было Яша: вновь попробовал объяснить что-то Петру Александровичу.

Но тут мимо них толпой двинулись к выходу на улицу те, кто составил группу Беннигсена. И Скарятин моментально присоединился к ним — оставил попытки переговорить с бывшим командиром.

Петр Александрович скривился, как от зубной боли. Дело, которое им всем предстояло совершить сегодня, было чревато погибелью для них всех. Но сам он хотя бы знал, почему решил в нем участвовать. А вот насчет Яши у него такой уверенности и близко не было. Тот вполне мог ввязаться в предприятие лишь для того, чтобы произвести впечатление на него, генерал-лейтенанта Талызина.

Как оказалось, в этом Петр Александрович ошибся. Но, когда он это выяснил, изменить что-либо уже не представлялось возможным.

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург

1

Когда Талызин со своим батальоном входил в небольшой парк, окружавший только что выстроенный Михайловский замок, три неосвещенных его этажа были едва различимы во мраке. И только белые колонны, украшавшие вход, выделялись светлыми полосами на темном фоне. Над головами преображенцев выписывали круги потревоженные вороны, так что ночную тишину нарушало возмущенное карканье и беспрерывный сухой шорох птичьих крыльев. Так шелестят безжизненные и ломкие страницы очень старой книги. В этом звуке было нечто отвратительное и бьющее по нервам — как в обреченном шмяканье, с которым ночные мотыльки разбиваются о раскаленное стекло горящего фонаря.

Мост уже был опущен, и Александр Аргамаков, поджидавший своего командира, доложил:

— Князья Зубовы и барон Беннигсен со своим отрядом прибыли только что! Но в замок не входили — ждали вас!

И Талызин, приглядевшись, узрел не некотором отдалении группу безмолвных фигур во мраке. От этой группы, будто почуяв его взгляд, тут же отделилась одна и проворно двинулась к Петру Александровичу и Аргамакову.

— А что Депрерадович и Пален? — быстро спросил Талызин, не отводя глаз он спешащего к ним человека.

— Еще не подошли. — Аргамаков подавил едва слышный вздох: уж он-то понимал, как невелики сейчас силы заговорщиков. И что действовать нужно быстро, не теряя ни минуты — покуда их не обнаружил верный императору гарнизон замка.