Так, пожалуй, господин Талызин дослужился бы и до фельдмаршала. Однако тут в его жизни стали происходить оказии.

В результате первой из них на руке его появился массивный золотой перстень с изображениями циркуля и наугольника — символов принадлежности к братству франкмасонов. Да и последовавшие за этим оказии оказались прямо связаны с вступлением гвардейского генерала в ряды вольных каменщиков. Среди тех, с кем он свел знакомство в ложе, были военный генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф Петр Алексеевич фон дер Пален, генерал-лейтенант в отставке барон Леонтий Леонтьевич Беннигсен, а также — племянник еще одного знаменитого масона, Никиты Ивановича Панина (бывшего воспитателем цесаревича Павла), сам не менее знаменитый: граф Никита Петрович Панин. Который моментально счёл Петра Талызина бесценным союзником в том деле, которое его, Никиту Петровича, более всего занимало. А поглощало все силы его в то время лишь одно: устранение с престола осточертевшего всем безумца.

И Петру Александровичу Талызину замысел графа Панина представлялся единственным выходом из того чудовищного положения, в котором все они оказались. Шутка ли: наказывать офицеров палками, ссылать в Сибирь всех подряд за одну только неправильную форму одежды, да ещё и грезить о союзе с Французской республикой!

С подачи Панина возникла у Петра Александровича и третья оказия: в апреле 1799-го года тридцатидвухлетний Талызин был пожалован в генерал-лейтенанты и назначен командиром Преображенского полка. Того, который составлял цвет, красу и гордость императорской гвардии, и — так уж получилось, — почти сплошь состоял из фрондеров, только и мечтавших, что о дворцовом перевороте.

Так что не было ничего диковинного в том, что сам Петр Александрович сделался главным координатором грядущего действа.

И Талызин хорошо понимал: пути к отступлению для него и его сотоварищей отрезаны. Так что вечером 11 марта 1801 года все сомнения и угрызения совести были не то, что отодвинуты Петром Александровичем на второй план — они оказались перемещены в какую-то совершенно другую реальность, ничего общего не имевшую с тем восторгом и вдохновенным могуществом, которые вопреки всему испытывал генерал-лейтенант Талызин. Он ощущал себя охотником, который собрался бить не птицу и не мелкую дичь, а вышел с одной лишь рогатиной против медведя или вепря.

Несомненно, так же видели ситуацию и все те, кто съехался в тот вечер ужинать на квартиру Талызина. Их было не менее полусотни — молодых мужчин с горячечным румянцем на лицах и с неестественным блеском в глазах. То и дело раздавалось хлопанье вылетавших из бутылок с шампанским пробок, звенели хрустальные фужеры, и уже не менее трех-четырех раз собравшиеся пили «здоровье хозяина».

Веселье чуть приутихло лишь на несколько минут, около полуночи, когда на талызинскую квартиру прибыл новый гость: граф Пален, пятидесяти пяти лет от роду, петербургский военный губернатор. Ли́ца гуляк сделались почти торжественно серьезными, когда он вошел в обеденную залу — человек, о котором все думали: именно он стоит во главе предприятия. Петр Александрович Талызин мог бы при желании развеять это заблуждение, но, уж конечно, делать этого не собирался.

— За нового императора! — провозгласил Пален, как только ему, скинувшему с плеч мокрый от мартовского дождя плащ, поднесли бокал шампанского.

Пить, впрочем, граф не стал — только пригубил вино, оглядывая собравшихся своим острым и проницательным, как у матерого лиса, взглядом.

И гул голосов, до этого наполнявший дом, показался Талызину легким шумком в сравнении с тем, что началось после произнесенного Паленом тоста! Все гости разом начали кричать, задавать вопросы, скандировать что-то — наседая друг на друга, перебивая один другого и едва слыша самих себя. Петру Александровичу в этом гвалте удавалось разбирать лишь отдельные фразы:

— Надо вовсе низвергнуть всю императорскую фамилию! — Это кричал Николай Бибиков, подполковник Измайловского полка. «Вот уж кто точно кончит каторгой», — подумал при этой его эскападе Петр Александрович.

— Я составил манифест, написал, что государь тяжело заболел, и отрекается от престола в пользу великого князя Александра Павловича. Надо, чтобы Павел его подписал, — громко вещал статс-секретарь Дмитрий Прокофьевич Трощинский.

А между тем кое-кто уже успел шепнуть Талызину, что статс-секретарь заготовил два манифеста: один — тот, о котором он говорил, а другой — от имени императора Павла, где извещалось о провале попытки государственного переворота.

— А что мы станем делать, если император не согласится отречься? — вопрошал Беннигсен; поймав взгляд Талызина, Леонтий Леонтьевич на миг потупился.

— On ne fait pas d’omelette sans casser des œufs. — «Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц».

Петр Александрович узнал великолепный французский выговор черноглазого красавца — князя Платона Зубова. Его, бывшего фаворита государыни Екатерины, император Павел поначалу обласкал. Но затем подверг унизительной опале: взыскал с Платона Александровича пятьдесят тысяч рублей, растраченных им во время пребывания в должности генерала-фельдцейхмейстера — главного начальника артиллерии, отобрал в пользу казны его имения, а затем еще и выслал светлейшего князя за границу. Потом, правда, имения князю возвратили и дозволили вернуться в Санкт-Петербург. Однако Талызин не сомневался: Платон Зубов имел на императора огромный зуб. И, будь Павел Петрович хоть чуть-чуть подальновиднее, он бы и близко к столице князя не подпустил.

Впрочем, слушал эти разговоры Талызин вполуха. Он встал у окна, пытаясь сквозь моросящий дождь разглядеть хоть что-то. И стоял недвижно до тех пор, пока до него не донесся цокот копыт по брусчатке, замедлившийся возле арки, ведущей во внутренний двор Преображенских казарм. Затем раздался стук сапог: кто-то, выскочив из кареты, вбежал во двор.

Торопливо, ни на кого не глядя, Талызин вышел на лестничную площадку и спустился на первый этаж. Там, во мраке подъезда, разгоняемом светом единственного прикрепленного к стене фонаря, он имел короткий разговор со своим только что вернувшимся посланцем: молодым офицером его полка.

— Сведения надёжные? — спросил он, дослушав нарочного.

— Увы, да. — Молодой человек глянул на него виновато. — Простите, что не смог добыть известий получше, ваше высокопревосходительство!

Петр Александрович только рукой взмахнул. И, отпустив своего порученца, быстро поднялся по лестнице, вернулся в свою квартиру: снова вошел в столовую. Гомон и возбуждение там не стихали. И генерал-лейтенант, растолкав локтями почти не замечавших его гостей, пробрался к графу фон дер Палену и встал подле него.

3

— Пора выступать, — проговорил Талызин, приблизив губы к самому уху графа.

— Что вы, голубчик! — На лисьем лице Палена выразилось неподдельное изумление. — Вы не хуже меня знаете, как укреплен Михайловский замок! Надо ждать подкрепления.

— Подкрепления не будет. — Разговаривая с графом, Талызин оглядывал ряды заговорщиков: почти все — офицеры и генералы, и почти все — вусмерть пьяны. — Депрерадович с батальоном семеновцев уже двинулся к Михайловскому замку, но — участвовать в нашем деле он не особенно жаждет. Так что я вам гарантирую: он окажется там, когда всё будет уже кончено. Гусар переманить на нашу сторону не удалось, вы сами это знаете — раз уж устроили дело так, чтобы Кологривова, их командира, посадили под арест.

Пален впился в Талызина испытующим взглядом, но не спросил, откуда ему это известно. Однако сведения о Кологривове являлись верными: тот был безраздельно предан Павлу, склонить его к заговору оказалось невозможно, и оставалось только одно: сделать так, чтобы он не смог вмешаться.

А Талызин между тем продолжал:

— Измайловцы и кавалергарды тоже не на нашей стороне. Я только что получил о том известие.

— И они отказались? — Пален в ужасе отшатнулся от Петра Александровича. — Так надо всё отменить, переиграть…