Скрябин чуть не рассмеялся: цесаревич всерьез подозревал, будто подобные пустяки могут стать предметом мистификации! Это после всех-то событий, участником которых ему пришлось стать в последние часы!

А Талызин-первый с самым невозмутимым видом проговорил:

— О том я и веду рассказ, ваше императорское… — Последнего слова в титуловании он отчего-то не произнёс — только посмотрел на Александра с каким-то загадочным выражением, после чего продолжил: — Так вот, у нас с князем Платоном Александровичем возникла одна идея. Но, чтобы её реализовать, нам требовалось тесно пообщаться с вашим батюшкой. И оказалось огромной удачей, что я в прежние годы успел обследовать Зимний дворец на предмет поиска в нем переходов. Один из которых, сообразите себе, находился как раз там, где для Павла Петровича обустроили его личные покои, когда он переехал в Зимний из Михайловского замка. А ещё повезло, что те, кто обустройством его покоев занимался, этого места не обнаружили.

Цесаревич схватился руками за голову, крепко сжал виски.

— Вы, господа, меня до умопомешательства доведете! — выговорил он.

— А вот это было бы совсем ни к чему! — Талызин-первый моментально посерьезнел. — Здравый рассудок вам в высшей степени пригодится!

— Верно, верно! — поддакнул князь Платон, а потом повернулся к Талызину-второму: — Показывай бумагу, Петя! Ведь это ты надиктовывал текст ему! — И Зубов кивнул в сторону Павла Петровича, который даже не пытался принять участие в общей беседе.

Тот Талызин, чьи волосы были седыми, шагнул к Александру, вынул из кармана своего камзола сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и с почтительнейшим выражением протянул цесаревичу. Тот принял бумагу с такой опаской, будто ожидал, что она вот-вот ужалит его. А, когда он начал читать, Николай, Лара и Миша Кедров встали у него за спиной — бесцеремонно заглядывая ему через плечо.

И Николай, прочитав текст, подумал: зря он без должного уважения относился к Талызину-Родионову! Да, тот любил выкаблучиваться, и порой позволял себе бросать на Лару недвусмысленные взгляды, но то, что ему теперь удалось сотворить — это был просто высший пилотаж!

— Поздравляю вас, ваше императорское величество! — Скрябин, встав перед Александром, поклонился с самым учтивым выражением, на какое был способен.

— Это отречение не может считаться действительным, — слабым голосом произнес Александр Павлович, уронив руку, в которой он сжимал переданный ему документ. — Законным императором меня никто не признает… Да я и сам не смогу принять корону при таких обстоятельствах!

Скрябин собрался уже возразить ему. Сказать, что ещё по завещанию его бабки Екатерины трон должен был перейти к нему, а не к его малоумному отцу. Однако Родионов-Талызин опередил Николая — безапелляционно произнёс:

— Довольно ребячиться, Александр Павлович! Пожалуйте царствовать!1 — А потом не выдержал — прибавил со смешком: — Всегда мечтал это сказать!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

1 Фразу «Довольно ребячиться, ступайте царствовать!» будущему императору Александру Первому в действительности сказал граф Пален, который тоже появляется на страницах этого романа.