— А вот тут вы решительно не правы, дражайший князь! — раздался вдруг голос, в котором явственно ощущался грассирующий французский выговор. — Поторопиться нам очень даже нужно! Где тот предмет, который вы забрали?

5

Талызин, обернувшись к дверям, подумал: не зря он вспоминал только что о лейб-медике! Месье Леблан, личный врач императора, был тут как тут: пробирался к своему пациенту, держа в одной руке докторский саквояж, а другую руку простирая к Платону Зубову — явно ожидая, что тот передаст ему требуемую вещь. И Платоша-резвуша тут же вытянул откуда-то из-под камзола перепачканный кровью шарф Скарятина, а потом протянул его лейб-медику с учтивым поклоном — это он-то, который и членам Правительствующего Сената кланяться не стал бы!

При виде этого все остальные расступились — недоумевая, но не препятствуя Леблану в том, что тот мог подойти к императору. И лейб-медик, ловко выхватив шарф у бывшего фаворита Екатерины Великой, шагнул к её сыну, распростертому на полу. Впрочем, сперва он и ещё кое-что сделал: забрал у Николая Зубова золотую табакерку, вытряхнул из неё себе на ладонь императорские пальцы — к которым прилипли крошки табака, — а затем с самым невозмутимые видом вернул золотую вещицу Николаю Александровичу.

Все взирали на Леблана молча, с застывшими от изумления лицами. И только на изогнутых, как лук Купидона, губах Платона Зубова играла едва заметная улыбка довольства.

Между тем Леблан подошёл к императору и опустил рядом с ним, на исцарапанный паркетный пол, свой саквояж. После чего раскрыл его и вытащил оттуда какой-то маленький металлический сосуд с завинчивающейся крышкой — похожий даже не флягу, а на рожок, из каких младенцам дают молоко. Талызин решил: там нюхательная соль. И даже успел поразиться наивности врача — который хотел с её помощью привести в чувство явно умершего пациента.

Однако в своих предположениях генерал-лейтенант Талызин ошибся. Ловко, не выпуская флакончик из руки, Леблан свинтил с него крышку и, перевернув его горлышком вниз, принялся окроплять шарф Скарятина его содержимым. Что находилось внутри — этого Петр Талызин понять не мог. Зато поразительные изменения, которые начали происходить с окропляемым шарфом, видел превосходно: чёрные письмена стали вдруг с него пропадать! Перед тем, как исчезнуть, они вспыхивали на миг тёмным багрянцем, а потом на их месте оставалась ничем не запятнанная белая поверхность.

Талызин даже не смотрел, какое впечатление производит на всех остальных это зрелище — до такой степени оно поглотило его самого. А, между тем, это оказалось только начало! Едва только последние части чёрной надписи, вспыхнув, пропали, как Леблан одним движением бросил шарф на тело императора. И белая шелковая полоса легла поверх него волнистой полосой, укрыв от макушки до пяток. Лишь изуродованным правая рука Павла, из которой больше не сочилась кровь, осталась на виду. И придворный лекарь тут же опустился с нею рядом на колени и низко к ней склонился.

«Он хочет облобызать руку императора!» — мелькнула у Талызина нелепая мысль. Но он вновь ошибся в предположениях — да ещё как!

Лейб-медик нашёл применение отрубленным пальцам Павла, извлеченным из табакерки: приложил их к обезображенной кисти, а потом ещё и плотно прижал к обрубкам, как если бы рассчитывал, что одно приклеится к другому. И Талызин, пожалуй, опять захотел бы рассмеяться, да только — так оно и вышло: отсеченные персты с лёгким чмоканьем, напоминающим звук поцелуя, вдруг приросли к руке императора!

Петр Александрович решил бы, что глаза его обманывают, однако все, кто находился в спальне императора, почти в унисон ахнули — явно увидели то же самое. А когда Талызин отвел взгляд от императора и оглядел сотоварищей-заговорщиков, то на всех лицах прочем одно и то же: выражение удивленного неверия. Петр Александрович поискал глазами Платона Зубова, но тот,похоже, схоронился за спинами своих высокорослых братьев: сам Платоша-резвуша был среднего роста.

И, выискивая князя, Петр Талызин едва не пропустил самое важное. Лишь тогда, когда у всех, кто топтался рядом, одновременно распахнулись и глаза, и рты, он снова перевёл взгляд на тело императора.

Вот только — никакое это теперь было не тело! Павел Петрович, только что лежавший на полу бездыханным, находился теперь в сидячем положении. Сардоническая гримаса пропала с его лица, и её место заняла — вот теперь Талызин и вправду решил, что грезит наяву! — благосклонная улыбка. Император обводил присутствующих безмятежным, почти ласковым взглядом, и, казалось, хотел полюбопытствовать: какая загадочная причина привела в его опочивальни стольких его верных подданных разом?

Петр Александрович окинул взглядом остальных заговорщиков и понял: если Павел Петрович сейчас с ними заговорит, половина из них попросту лишится чувств. Да и он сам, пожалуй, провалится в беспамятство — если только сердце его не остановится раньше.

Но, к огромному счастью для них всех, голос подал не воскресший из мёртвых император — заговорил француз Леблан:

— Господа, государь высоко ценит, что вы решили сегодня навестить его перед отходом ко сну! Однако сейчас просит вас покинуть его спальню: он устал и нуждается в отдыхе.

Талызин подумал: лейб-медик откровенно глумится над ними всеми! Однако Павел тут же подкрепил его речь коротким взмахом правой руки — которая снова стала целой. И в жесте этом не было ни гнева, не угрозы. Казалось, император просто прощается с собравшимися здесь людьми до завтра — словно всё, что происходило с ним только что, из его памяти начисто выветрилось.

И в тот же миг две мысли посетили Талызина почти одновременно:

«Может, и выветрилось!»

«А, может, происходило это и не с ним!…»

Он так и впился взглядом в лицо Павла Петровича, ища знаки: кто сидит сейчас на полу в порванной ночной рубашке — прежний император? Или всё-таки — новый?

Однако ничего толком понять не сумел.

Прощальный жест нового Павла Петровича словно развеял охватившее недавних заговорщиков тревожное наваждение. Все разом выдохнули и разом же задвигались, засуетились. Те, кто был в императорской спальни, заспешили в прихожую, в то время как те, кто оставался в прихожей, заглядывали внутрь, дабы узреть: что же там произошло? Так что в дверях поначалу возник затор, потом пошло некое коловращение, и Петр Александрович Талызин — под общий шумок — молча вышел прочь. И затем, пройдя по винтовой лестнице и по знакомым ему переходам, никем не останавливаемый, покинул замок.

Август 1806 года. Другая Москва

Март 1801 года. Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин видел, какое воздействие собственный рассказ производит на Талызина-второго. Замечал, как у того все более темнеет лицо и углубляются морщины по мере приближения истории к развязке. Как всё более тяжким становится взгляд его пасмурных глаз. И как ему словно всё прибывает лет — хотя он и без того выглядел чуть ли не как отец того Петра Талызина, который прибыл из Москвы 1939 года.

«Вот почему это место не способно его омолодить или исцелить! — понял Николай. — Он продолжает и здесь испытывать раскаяние и чувство вины — и это старит его заново. Но интересно, о чем он сожалеет сильнее: о том, что нарушил присягу и составил заговор против Павла? Или о том, что устранить Павла с престола заговорщикам так и не удалось?»

Тем временем рассказчик умолк и обвел слушателей взглядом — явно проверяя: какое впечатление его история произвела? Не решил ли кто-то, что всё сказанное — ложь и мистификация? Однако на лицах тех, кто составлял отряд «Янус», сейчас читались изумление и потрясение, а вот недоверия, пожалуй, не наблюдалось ни у кого. И уж сам Скрябин ни на миг не усомнился в правдивости услышанного. Лишь собирался кое о чём ещё спросить Талызина-второго. А заодно и сам — поведать кое-что.