Но тут снова заговорила черноглазая красавица, сбив Яшу с его мысли.

— Не смущайтесь, Яков Федорович! — Она присела подле него на диван, и Скарятин непроизвольно поджал пальцы ног — словно бы надеясь скрыть тот факт, что на нем нет обуви. — Вы у меня в гостях — и, стало быть, можете чувствовать себя свободно, как у себя дома!

Однако он не чувствовал себя свободно — какое там! Он не мог даже посмотреть на неё прямо — старался отводить глаза.

— Ольга Александровна хочет сказать, — заговорил между тем мужчина в капюшоне (и Яша отметил, что по-русски он говорит с отчетливым французским прононсом), — что вы ни в коем случае не должны тяготиться её гостеприимством. Тем более что вы в гости к ней не напрашивались. Напротив, мы сами пригласили вас — без спросу.

— А не позволите ли вы мне… м-м-м… привести себя в порядок? — промямлил Яша.

— Не только позволим, но и будем на этом настаивать! — воскликнул французский доктор. — Ваш офицерский шарф вам ещё пригодится.

— Если, конечно, вы не откажетесь исполнить одну нашу просьбу, — вступила в разговор хозяйка дома и одарила Яшу пленительнейшей улыбкой.

Да, такой женщине трудновато было бы отказать хоть в чем-то!

— И что это будет за просьба? — спросил Яша.

— Мелочь, по сути дела, — сказал Платон Зубов. — Вам нужно будет явиться в урочный час туда, куда мы вам укажем. Явиться, имея при себе одну вещь.

И князь изложил Скарятину условия сделки. Те самые, которые предполагали получение пятидесяти тысяч рублей. Яша услышал, как Зубов эту сумму назвал — но прозвучала для него эта фраза как будто в иной вселенной. Его разум попросту отказался верить в её реальность. Так что, когда Платон Александрович закончил говорить, Яша просто не смог произнести ни слова — только молчал и хлопал глазами.

Это его молчание заставило Зубова и доктора-француза изумленно переглянуться.

— Но, может быть, — спросил этот самый доктор, — у вас имеются и какие-то особые просьбы? В качестве дополнительной благодарности мы вполне могли бы исполнить их.

Скарятин замялся. От черноокой красавицы, сидевшей подле него, словно бы исходили волны жара, да еще и жарко топилась печь, так что на лбу у Якова Федоровича выступила испарина. А из головы улетучились почти все мысли. Так что он ляпнул первое, что ему пришло в голову:

— А нельзя ли устроить, чтобы меня досрочно произвели в штабс-капитаны?

Доктор принялся смеяться — так, что у него даже слезы выступили на глазах. Но сквозь смех всё же выговорил:

— Разумеется, устроить это можно! Не век же вам в поручиках ходить?

3

— А что было дальше, вы и сами знаете, ваше высокопревосходительство, — сказал Скарятин генералу Талызину, а потом с горькой усмешкой прибавил: — И, похоже, я продешевил! Надо было сразу в бригадиры проситься!..

Он нашёл-таки в себе силы, чтобы подняться с пола и пересесть в кресло, с самого начала предложенное ему Петром Александровичем.А тот молчал не менее минуты, прежде чем спросил:

— И когда именно вы поняли, кто беседовал с вами в ту ночь?

— Лейб-медика Леблана я сам так и не вспомнил. Но и с ним, и с Ольгой Александровной нас официально представил друг другу князь Зубов. Как только мы заключили ту договоренность. Только тогда я и понял, что хозяйкой дома, в который я попал, была родная сестра князя Платона — Ольга Жеребцова.

Яша ощутил, как щеки его зарделись, когда он произносил имя черноглазой красавицы. И это после всего, что случилось потом!..А господин Талызин явно заметил его смущение — одарил Скарятина сочувственной улыбкой, сказал:

— Оставьте надежды, дорогой друг! Я ещё по вашему описанию понял, кто была та дама. Ольга Александровна Жеребцова — самая опасная сердцеедка в высшем свете столицы. Вы ей не пара, уж не обижайтесь. Да и потом, она лет на пятнадцать старше вас. Конечно, вы слишком молоды сейчас, чтобы придавать значение таким вещам, однако сама мадам Жеребцова всё отлично понимает. И, если она с вами заигрывала, то лишь затем, чтобы использовать вас как разменную фигуру.

Яков Скарятин хотел было возразить и даже открыл уже рот. Но потом закрыл его, так ничего и не произнеся. Просто не смог придумать, что ответить. А Петр Александрович тем временем продолжал:

— И в итоге мы оба оказались у них на крючке. — В тоне его даже тени упрека не послышалась — только сожаление. — Так что мне придётся теперь все мои изыскания прекратить… А ведь я, похоже, близко подобрался к разгадке — коль скоро они пустились на шантаж!

— И что же вам удалось узнать? — вскинулся Яков Фёдорович. — О том, что произошло с императором, я имею в виду.

И на сей раз на губах генерал-лейтенанта Талызина возникла улыбка кривоватая и печальная:

— А вот это, друг мой, я смог бы вам сказать лишь в том случае, если бы нашли способ вернуть себе ваш предмет одежды! Пока эта улика у ваших нанимателей — вам же будет лучше не знать лишнего.

От слова «наниматели» Скарятину даже кровь в голову бросилась. Пожалуй, если бы его произнёс не господин Талызин, а кто угодно другой, то наглец сию секунду получил бы вызов на поединок. Хоть всё сказанное и было чистой правдой: да, его, офицера лейб-гвардии Измайловского полка Скарятина, наняли для выполнения грязной работы. И очень хорошо ему за это заплатили. Так что он сумел лишь сказать Петру Александровичу, пряча глаза:

— Простите, что подвел вас, ваше высокопревосходительство!

Талызин же только рукой махнул:

— Не ваша вина, штабс-капитан! Я и сам показал себя в этой истории глупцом. А сейчас ступайте-ка обратно в измайловские казармы! И не волнуйтесь: я брошу своё расследование. Смысла в нем всё равно нет. Что случилось, то случилось. Во главе нашей империи — более не Павел Петрович Романов. И вряд ли месье Леблан затеял свои магические экзерсисы единственно ради развлечения.

Август 1801 года. Москва

Усадьба князей Щербатовых

1

Скрябин видел, с каким пристальным вниманием Григорий Алексеевич Щербатов слушал рассказ будущего зятя. И, хоть история эта была князю в общим чертах известна, он и теперь наверняка ни слова не упустил. Как, впрочем, и сам Николай. Хоть у того под конец скарятинского рассказа начало вдруг беспокойно свербеть в мозгу. Ощущение было такое, будто невидимый комар тоненько и омерзительно пищал на одной ноте. Что-то было не так. Но что именно — этого бывший старший лейтенант госбезопасности уловить никак не мог.

А Яков Скарятин закончил, наконец, говорить. И князь Григорий Алексеевич покачал головой:

— Как по мне, те, кто прислал сюда землекопов, просто перестраховались. Ну, допустим, вы знаете, что тот злополучный шарф остался у Ольги Александровны Жеребцовой, урожденной Зубовой. И что с того?

— А вот не скажите, князь! — Николай, не удержавшись, взъерошил волосы у себя на затылке — всегда так делал, когда напряженно о чем-либо размышлял. — Шарф в этом деле — не просто вещественное доказательство. Для месье Леблана он был — орудие действия. Предмет, критически важный для его обряда. И по какой-то причине французскому доктору нужно, чтобы данный предмет оставался в целости и сохранности. Уничтожить его — сжечь, к примеру, — Леблан явно не может. Да наверняка и не хочет. Как-никак, этот шарф — рычаг давления на господина Скарятина. А через него — и на генерала Талызина. И никто посторонний не должен даже близко подобраться к сему чародейскому шарфу!

Лара не удержалась — едва заметно фыркнула при последних словах Николая. А потом проговорила:

— Может, он — как пресловутая Кощеева смерть в сказках? Уничтожишь шарф — и ревенант не сможет изображать из себя живого человека? Вас-то, Яков Фёдорович, ваши наниматели застращали. Вы для них не опасны. А с семейством князя Щербатова — ситуация иная. Оно для тех людей — непредсказуемый фактор угрозы.