Вот только сам Скарятин ничего такого не предвидел. И по дурости своей думал: князь Платон для того пригласил его нынче в гости к своей красавице-сестре, чтобы там передать ему оставшуюся часть денег — сорок тысяч рублей, ни много ни мало! Да и вправду — деньги ему передали, всё честь по чести. Вот только, уже провожая его к дверям, Платон придержал Скарятина за рукав и сказал ему на прощанье несколько фраз, от которых у Якова Федоровича чуть руки-ноги не отнялись — а уж язык отнялся начисто! Так что он не смог и словом возразить против тех чудовищных вещей, которые услышал.

Он, Яков Скарятин, должен был отправиться к своему бывшему полковому командиру, Петру Александровичу Талызину, и передать тому сообщение: ежели господин Талызин не прекратит доискиваться, что же на самом деле произошло с императором в ночь с 11-го на 12-е марта, то его знакомец Яков Скарятин будет обвинен в попытке убийства государя — путём удушения. Каковую — попытку — удалось сорвать лишь благодаря своевременному вмешательству доблестного лейб-медик Леблана, сумевшего восстановить жизненные процессы Павла. И за покушение на августейшую особу он, штабс-капитан Скарятин, будет приговорен к казни путем четвертования — как Емельян Пугачев. А в доказательство его вины будет предъявлен белый офицерский шарф с вышитой на нем Якова Федоровича монограммой — при помощи коего император якобы и был удавлен. Пусть и не до конца.

Только тут, задним числом, Скарятину и вспомнились все странности, что произошли с ним за полтора месяца до того дня, как ему передали десять тысяч и приглашение к Талызину!

— Да, и вот еще, — прибавил между тем князь Платон. — Теперь, когда у вас на руках имеется пятьдесят тысяч серебром, вы можете решить бежать. Купить подорожную и паспорт на чужое имя, чтобы покинуть пределы империи.

Яша покачнулся и чуть было не упал. Мысль о побеге за границу посещала его с того самого момента, как он понял: при его прямом содействии российский трон занял дьявольский ревенант.

— Так вот, — закончил Зубов, — я обязан вас предупредить: вам даже из столицы не выехать. Всем караульным на всех заставах уже розданы ваши приметы. Вас непременно задержат. И тогда уж вас ничто не спасет.

Вот тогда-то Яков Федорович и пустился удирать очертя голову. Он даже не отдавал себя отчета, куда именно направляется. И понял это, лишь когда пересек Марсово поле и выбежал на Миллионную улицу.

2

Скарятин сидел на полу в столовой господина Талызина и трясся как припадочный. На плечи его был наброшен шотландский шерстяной плед, но Яшу он совсем не согревал. Петр Александрович пытался поначалу усадить гостя в кресло, но оно от его дрожи так ходило ходуном, что ножки его выбивали форменную барабанную дробь на паркетном полу. Она непременно разбудила бы прислугу, а привлекать внимание к их со Скарятиным разговору было никак нельзя.

— Вот, возьмите!

Талызин протянул бывшему сослуживцу толстый стеклянный бокал с грогом, который он самолично приготовил для Скарятина. Тот взял напиток, однако долго не мог сделать ни глотка: руки его тряслись так, что он выплеснул часть грога себе на мундир и на плед, прежде чем донес до рта. Петр Александрович глядел на своего гостя с сочувствием — но без удивления. Ясно было: то, что Яков Федорович успел ему сообщить, вполне увязывалось с уже известными Петру Александровичу фактами.

— Ну, а теперь рассказывайте всё в подробностях! — велел Талызин, когда его гость сумел, наконец, слегка унять дрожь. — Когда вы впервые встретились с Лебланом?

И Скарятин заговорил.

Случилось всё вскоре после празднования нового года, в разгар святочных гуляний. Чуть ли не все офицеры Измайловского полка, где Яков Федорович служил, были в увольнительных, а вот ему не подфартило: пришлось нести службу почти до самого Крещенья. В увольнительную он ушел только тогда, когда во всех церквах началось уже Водосвятие. Ну и, конечно, решил вознаградить себя за вынужденное воздержание всех предыдущих дней: устроил себе обильную и, увы, одинокую попойку. Так что никто не сумел бы потом ему рассказать, в какой именно час он уснул мертвецким сном. И что именно произошло после этого.

А когда он очнулся, то обнаружил, что находится вовсе не в Измайловских казармах. Оказалось, что он, Яков Скарятин, лежит на диване в чьей-то просторной гостиной: огромной полутемной комнате, которая освещалась лишь двумя канделябрами по три свечи в каждом. Оба эти канделябра стояли на круглом столе из карельской березы, за которым восседали двое мужчин, оба — спиной к Якову Федоровичу. На одном была рубашка с жилетами, без камзола, и немудрено: в гостиной было жарко натоплено. А второй облачился в некое подобие маскарадного костюма домино: черный плащ с капюшоном. Скарятин, впрочем, не слишком удивился — явно еще не до конца протрезвел.

Эти двое о чем-то переговаривались по-французски. Но говорили они так тихо, а в голове у Якова Федоровича стоял такой звон, что ему не удавалось разобрать ни слова.

Молча он принялся озираться по сторонам. Даже в полумраке он мог разглядеть и висевшие по стенам живописные картины в изысканных рамах, и застекленные шкафы, наполненные дорогим фарфором, и персидские ковры на полу. А по углам гостиной, распространяя благоухание, стояли в китайских вазах охапки свежесрезанных роз — и это в январе месяце!

И тут в комнату вошла — вплыла — она. В первый момент Яша решил: он всё еще находиться в плену пьяных грез. Ибо такой красоты он в своей жизни еще не видал. Женщина, облаченная в платье из тончайшего золотистого муслина, казалась почти обнаженной — но при этом выглядела величественной, как мраморная древнегреческая богиня. Да и то сказать: она и вправду походила на гречанку — с этими своими огромными черными глазами, вьющимися темными волосами, уложенными в прическу a la grecque, и тонким профилем, который отбросил на стену столовой безупречную тень.

Яше совсем не хотелось, что эта необыкновенная красавица заметила, как он пялится на неё. И он поспешно смежил веки. Но не закрыл глаза до конца: наблюдал за черноокой богиней исподтишка, сквозь неплотно сомкнутые ресницы. А потому сумел узреть поразительную вещь: красавица несла в руках офицерский шарф — его собственный шарф, коим он препоясан был еще нынче утром. В принадлежности этой детали одежды Скарятин уж никак не мог усомниться. Женщина несла шарф, перекинув его через руку. И на том его конце, что был обращен наружу, отчетливо виднелись вышитые серебряной канителью инициалы Я и С, соединенные в монограмму. Яков Федорович всего пару месяцев назад заказал эту вышивку и очень ею гордился.

А черноокая прелестница тем временем бережно повесила шарф на спинку дивана, на котором лежал Скарятин — рядом с его камзолом и жилетом. И Яша только теперь заметил, что лежит он в одних панталонах, чулках и рубашке! И что сапоги его стоят в ногах дивана — тщательно вычищенные. От изумления он не сдержался — распахнул глаза. И красавица мигом изобличила его в том, что он уже не спит.

— А, вижу, вы наконец-то пробудились! — Голос её был нежен и прекрасен, но — и что-то неуловимо порочное послышалось в нём Якову Федоровичу.

Страшно смущенный, Яша принял сидячее положение. И стал прикидывать, что будет неприличнее: оставаться в присутствии дамы полуодетым или прямо при ней надеть жилет и камзол, а затем препоясаться шарфом? Но тут те двое, что сидели за столом, повернулись к нему. И выяснилось, что одного из них Скарятин знает: мужчина в рубашке и жилете был князь Зубов. Личного знакомства с ним Яков Федорович прежде не водил, однако в столице не нашлось бы ни единого человека, кто не узнал бы бывшего Екатерининого фаворита.

— Я же вам говорил, доктор, — сказал Платон Александрович — на сей раз по-русски обратившись к тому, кто сидел с ним за столом, — что он с минуты на минуту придет в себя!

Тот, кого Зубов назвал доктором, откинул свой несуразный капюшон, а затем, не поднимаясь со стула, повернулся к Скарятину. И при взгляде на этого немолодого человека, который даже не счел нужным надеть парик на свою лысеющую голову, непонятная дрожь пробрала Якова Федоровича. «Его лицо! — подумал он смятенно. — Я ведь уже видел его — раньше!.. И по-моему даже — при дворе…»