— Полковник, щит! — заорал Скрябин.

Однако Яков Фёдорович даже пальцем не пошевелил: продолжал держать серебряный поднос плоско — как тогда, когда Николай передал ему его. Будто закостенел. Бывший старший лейтенант госбезопасности чуть было не выругался почище Самсона. И сделал то единственное, на что ему хватило времени: выдернул поднос из рук полковника-цареубийцы и выставил его щитом прямо перед лицом Якова Скарятина, в которое целил клыкастым клювом Амон. Но, увы: для этого Николаю пришлось отвести взгляд от рисунка, прижатого к стене. Который, ничем не удерживаемый, заскользил по обоям вниз, а потом, приняв на миг в воздухе горизонтальное положение, плавно спланировал на пол.

Скрябин уловил это самым краем периферийного зрения. И понял, что не успевает сделать ровным счётом ничего: в серебряном щите уже отразился раззявленный зубастый клюв Амона, из которого вырывалась струя раскалённого воздуха. Она ударила в серебряную поверхность, и, отпусти Николай круглый поднос хоть на секунду — лицо Якова Скарятина обварило бы похлеще, чем кипятком.

— Скарятин, держите поднос сами! — рявкнул Николай, вложив в этот возглас и угрозу, и злость.

Но полковник-цареубийца будто в манекен обратился.

И тут вперёд метнулась Лара — стремительно, как кошка, ринувшаяся на мышь. По пути она сшибла стоявшие на камине две парные китайские вазы, которые тут же разлетелись на черепки; но вряд ли заметила это. Она подскочила к листу бумаги — на котором сама же, наверное, и нарисовала красными чернилами «звёздочку» и другие необходимые символы. А потом подхватила листок с пола и прижала его к стене одной рукой: в том же месте же,где он был до этого, растопырив пальцы так, чтобы не закрыть сам рисунок.

Скрябин даже не успел ужаснуться тому, что его невеста вытворяет. Он не столько увидел, сколько догадался: клювастая голова Амона отразилась в серебряной поверхности подноса одновременно с чернильным изображением на листке. Ибо с волком-вороном случилось ровно то же самое, что до этого — с Ксафаном: инфернальное создание будто угодило в зеркальную «мухоловку». Только обратилось оно после этого не в подобие мячика, а в нечто, напоминавшие леденцового петушка, которому приделали длинный, страшенный клюв. Леденец успел даже клацнуть им пару раз, но затем — тоже сделался плоским. И его затянуло внутрь зеркальной поверхности подноса, в которой одновременно с нарисованной пентаграммой отразилась и Ларина рука.

Тут только Яков Скарятин будто очнулся: поднял обе руки на уровень головы, и медленно, будто с опаской взялся за поднос с двух сторон. Не исключено, что серебряный предмет мог бы горячим: дыхание Амона наверняка нагрело его. Однако Николай сомневался, что Яков Фёдорович опасался именно обжечься.

— Лара, вернись назад! — крикнул Скрябин. — Я буду держать рисунок сам.

Однако девушка, вторую он любил, не успела стронуться с места. Что, вероятно, её и спасло. Гигантская туша Бегемота, устремившегося вперёд, заняла собою, казалось, всю столовую целиком. Лара прижалась к стене, но листок с рисунком так и не выпустила — продолжила держать его. И гигантская лапа демона — вроде как тигриная, но с копытом, — просвистела прямо возле её бока, когда демон прыгнул на Скарятина.

Сумел бы Яков Фёдорович остаться на месте, не обратиться в бегство, если бы круглый поднос не перекрыл ему обзор?Если бы он увидел, кто совершил к нему прыжок? Может и сумел бы. Но Николай всё равно порадовался, что полковник не видит сейчас Бегемота, у которого шерсть поднялась дыбом, а из звериной пасти капала слюна.

Однако тут же радость Скрябина и улетучилась: он понял, что самый корпулентный из трех демонов оказался отнюдь не простофилей! И отлично понял, что случилось с его сотоварищами. Свой прыжок он совершил, зажмурив обе пары своих глаз: и на звериной морде, и на псевдо-человеческом лице. Так что рисунка, отраженного в серебряном зеркале, попросту не увидел. Правда, атакуя вслепую, он промахнулся: зубы его звериных челюстей хватанули воздух в паре сантиметров от живота Якова Скарятина. И только потому тот не оказался лежащим на полу с выпущенными кишками. Но зато псевдо-человеческие зубы вцепились полковнику в правый сапог, рванули его на себя. И Яков Фёдорович размаху грянулся навзничь. Поднос, впрочем, он так и не выпустил: продолжил держать его перед своим лицом. И принялся дергать ногой, будто в пляске Святого Витта: в безуспешной попытке избавиться от челюстей демона, который вцепился в свою жертву почище любого бульдога. Да еще и выбрал ту ногу, в которую Скарятин был до того ранен: давеча, во дворе щербатовского особняка, у молодого полковника наблюдалась именно правосторонняя хромота.

Николай начал уже поворачиваться, чтобы подцепить взглядом серебряный поднос: выхватить его у Скарятина и ткнуть им Бегемоту в нагрудное лицо — чтобы демон перестал терзать ногу Якова Фёдоровича. А, если очень сильно повезет, то и открыл хотя бы один глаз.

И тут раздался спокойный голос Михаила Афанасьевича:

— Бегемот, посмотри на меня! Ты ведь должен меня знать, разве нет?

Инфернальное создание перестало мотать туловищем вправо-влево, трепля ногу Якова Фёдоровича. А Николай тут же перевел взгляд на Кедрова и Давыденко: показал им жестом, чтобы они отпустили зеркало. И, едва они разжали пальцы, Скрябин сам перехватил тяжеленный предмет, поднял его в воздух и бесшумно, словно ковёр-самолёт, повлёк его к гигантскому демону. Да и сам сделал шаг в ту сторону, продолжая держать обеими руками лист бумаги с красным чернильным рисунком.

Бегемот же, не открывая глаз, чуть приподнялся, разжал человеческие зубы, выпуская ногу Якова Скарятина, и обратил к Михаилу Афанасьевича и звериную свою морду, и нагрудное лицо.

А Булгаков, тоже шагнув вперёд, проговорил язвительно:

— Я читал о тебе: ты можешь принимать облик любого зверя: хоть гиппопотама, хоть лисицы. Но никак не думал, что ты станешь изображать из себя слепого крота! Может статься, ты и вправду ослеп? И не смотришь на меня, потому что боишься: не сможешь узнать?

«Зря он дразнит его! — мелькнуло у Николая в голове. — Возможно, это просто легенда: что демоны тщеславны и не выносят, когда люди глумятся над ними!»

Но — никакая это оказалась не легенда. Обе пары глаз Бегемота распахнулись одновременно. И с яростью вперились в Михаила Афанасьевича. Тигриные ноги демона напружинились, огромный живот подобрался, а затем — дорогу инферналу заступил Николай. Лишь на мгновение замешкался — чтобы вытянуть из-под Лариной руки второй листок с рисунком. Они оба сейчас были ему нужны. Одно изображение он ткнул Бегемоту в звериную морду, второе — в псевдо-человеческое лицо.

От рёва, которое издало гигантское существо, лопнули и осыпались на пол стёкла в третьем, последнем окне столовой. Завибрировало и зеркало, которое Николай удерживал в воздухе — у Бегемота за спиной. Но — творение венецианских мастеров оказалось прочным, не пошло трещинами. И, когда демон при виде красных пентаграмм совершил крутой разворот, то отразился в зеркале во всем своем гнусном великолепии.

Август 1806 года

Москва

Санкт-Петербург

1

Два чернильных рисунка и демон Бегемот сего двумя личинами отразились в зеркальном стекле одновременно. Да мало того: Николай, державший зеркало в воздухе напротив себя, узрел в нём и своё собственное отражение. Так что, когда начались метаморфозы, бывшему старшему лейтенанту госбезопасности померещилось: они и его самого охватывают. Ибо в этот раз протокол «Горгона» явно срабатывал иначе, нежели это было с Ксафаном и Амоном.

Даже двух красных «звёздочек» оказалось недостаточно для того, чтобы захватить Бегемота — слишком уж тот был громаден. Красные лучи-лепестки сомкнулись на его псевдо-человеческом лице, и вот — глумливая физиономия в мгновение ока исчезла с груди зверя-демона. Зато на том же месте осталось овальное пятно из белесой шерсти — точь-в-точь как белый «галстук», какие бывают у чёрных котов. Но этим дело не ограничилось!