Однако же не беспокойство обо всём этом прервало сон доктора в летнюю ночь. Месье Леблана разбудило другое. Он ощутил — не разумом, а всем своим существом: что-то произошло с его эмиссарами. С теми сущностями, которые были отправлены им в древнюю русскую столицу — дабы блюсти его, Франсуа Леблана, интересы. Ну, и попутно — интересы императора Наполеона, конечно же. Раз уж вышло так, что они совпадали сейчас с интересами самого доктора.

Так что, морщась и кусая губы, Франсуа Леблан поднялся с постели. И, как был — в ночной рубашке, шагнул к письменному столу, стоявшему прямо в его спальне. Нужно было срочно отдать распоряжения — компенсировать нанесенный урон. А, главное, выяснить: кем именно он был нанесён?

1 Оно исчезло? (фр.).

2 Да, мадемуазель, оно — исчезло. (фр.)

Август 1806 года

Москва

Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин подумал, что освещение в подвале выглядело мелодраматическим: в старинных, давным-давно проржавевших кольцах, вделанных в стены, тускло и с копотью горели факелы. Возникало впечатление, что дело происходит в каком-нибудь средневековом рыцарском замке. Тогда как на деле все они находились сейчас всего лишь в подвальной части небольшого дворянского особнячка, располагавшегося неподалёку от Дома Пашкова.

В свете факелов Николай оглядывал тех, кто спустился в этот подвал с ним вместе. Почти все, собравшиеся здесь, сидели сейчас на высоких дощатых лавках, продвинутых к столам, тоже сбитым из досок. И бывший старший лейтенант госбезопасности не знал, радоваться ему или сокрушаться при виде этих людей.

Минуло два дня с того момента, как он и его товарищи, составлявшие отряд «Янус», изгнали из княжьего особняка инфернальных тварей. Точнее, с тех пор прошли день, ночь и ещё один день. И Скрябин смел надеяться, что демонические сущности были изгнаны не только из владений князей Щербатовых, но также из всего Первопрестольного града. Однако за недолгое время, прошедшее с момента их изгнания, князю Григорию Алексеевичу удалось привлечь для намечаемого нового дела только пятерых: двоих юношей, которым ещё и восемнадцати лет не сравнялись, и трех мужчин возрастом хорошо за пятьдесят. Притом что боевого опыта ни у кого из них не оказалось — один энтузиазм, который все они выказывали, узнав, что им предстоит участвовать в спасении наследника российского престола.

Но — если всё пойдёт, как Николай задумал, то и таким пополнением отряд «Янус» вполне мог бы обойтись. Как говорится, за неимением гербовой бумаги пишем на простой. Тем более что один из немолодых мужчин как раз и являлся владельцем дома, где все они сейчас находились. Что было весьма кстати, ибо всего в двух шагах отсюда, рядом с усадьбой купцов Ухановых, располагался переход. Возле которого их должны были поджидать те двое: оба Талызина. И помощь того, кто являлся Талызиным-вторым, в самое ближайшее время должна была потребоваться — чтобы всё пошло согласно разработанному плану. А первый его пункт предполагал: отряду «Янус» следует раздобыть французскую военную форму. Желательно — десять комплектов. Ну, в крайнем случае — девять. Да и французское оружие Скрябину и его сотоварищам очень не помешало бы. Три пистолета системы «ТТ» на всех — это был совсем не тот арсенал, какой стал бы для них достаточным.

Но сейчас всё, что им оставалось — это ждать возвращения Самсона и одного из присоединившихся к отряду юношей, звавшегося Сергеем Барановым.

— Надо было и мне пойти с ними вместе, — не в первый уже раз проговорил Михаил Афанасьевич, качая головой. — Что-то долго они…

Голос его, и без того низкий, теперь звучал чуть ли не зловеще. И Скрябину впервые пришло в голову: а уж не с самого ли себя списал Булгаков особенность речи своего Воланда — голос которого был так низок, что на некоторых словах давал оттяжку в хрип? Впрочем, вполне возможно, баритон Михаила Афанасьевича приобрел такую мрачность лишь из-за крайней его взвинченности. Да и все, кто находился в подвале, были сейчас на взводе — ещё бы нет! Ни сам Николай, ни Лара, ни Булгаков не могли усидеть на месте: прохаживались по подземелью. Из тех, кто прибыл сюда из Москвы 1939 года, один только лейтенант госбезопасности Кедров демонстрировал подлинную выдержку: сидел на скамье рядом с новобранцами. И уже битых два часа все они пребывали в ожидании.

Но всё же Николай ответил Булгакову, изобразив улыбку:

— Полагаю, даже ваше присутствие не сделало бы более действенной ту микстуру, которую вы составили!

Лара, похоже, собралась Николая поддержать, однако вслух произнести ничего не успела. Равно как и Миша Кедров, который, судя по его виду, тоже хотел что-то сказать. А все остальные, кому надлежало участвовать в предстоящей операции, явно и не собирались в принимать участие в разговоре. Возможно, не решались высказаться, пока к ним не обратится господин командор. Или, может, просто недостаточно хорошо знали русский язык — не вполне понимали, о чем говорят эти странные господа, с которыми их познакомил князь Щербатов.

Но сейчас, едва Скрябин сказал про «микстуру», как по лесенке, ведущей в подвал, загрохотали тяжелые шаги. И вернувшиеся, наконец, Самсон Давыденко и Сергей Баранов не свели вниз, а снесли на руках человека, чьи ноги безжизненно волочились по ступенькам. Опущенная голова пленника болталась вправо-влево. Но зато одежда его — унтер-офицерская форма наполеоновского «красного улана» — не была залита кровью. И это Скрябина несказанно порадовало; будь иначе — разработанный им план мог бы дать сбой.

— Кладите его на стол! — распорядился он.

С лавок, придвинутых к столу, тут же повскакивали и Кедров, и новобранцы отряда «Янус». И Давыденко с Барановым очень аккуратно положили на стол французского улана, к которому тут же шагнул доктор Булгаков: приложил пальцы сперва к шее лежащего, потом — взял его за запястье и, глядя на свои наручные часы, принялся считать пульс. Исконные жители этой Москвы глядели во все глаза даже не на самого Михаила Афанасьевича, а на его руку: часов, которые носят подобным образом, они уж точно никогда прежде не видели.

— Крепко спит, — констатировал Булгаков, отпустив запястье улана; и все облегчённо перевели дух. — Вы использовали всё средство, какое я вам дал? — Он повернулся к Давыденко и Баранову.

— Всё до капли вылили ему в кружку! — Самсон ухмыльнулся. — Владелец кабака, сдается мне, что-то заметил. Но это был наш кабатчик — русский. И он просто отвернулся — изобразил, что ничего не видел.

— И весьма непросто нам оказалось зазвать француза в русский кабак! — У Сергея Баранова от радостного возбуждения блеснули глаза. — Даром что он — всего лишь каптенармус!

— Какие вы молодцы! — воскликнула Лара. — Ведь каптенармус нам и был нужен!

А Булгаков удовлетворенно кивнул:

— Раз он принял всю дозу целиком, то должен пропасть ещё не меньше трёх часов.

Чтобы изготовить свою «микстуру», Михаил Афанасьевич изъял почти весь запас снотворного, что имелся в доме князей Щербатовых.

— Хорошо! — Николай кивнул. — Я думаю, трёх часов нам хватит с избытком!

Он знал: Талызин-второй должен будет ещё дождаться, пока улан проснется, прежде чем осуществлять своё воздействие. Разве что — генерал-лейтенант в отставке умел и спящих гипнотизировать. А Михаил Афанасьевич между тем издал смешок:

— Ведь это уже мой второй французский пациент! — Он указал на уланского унтер-офицера, на лице которого плясали отсветы факельного пламени, так что казалось: каптенармуса исхлестали по физиономии крапивой; а Булгаков прибавил раздумчиво: — Интересно, где сейчас мой первый пациент-француз — тот подстреленный сапёр? И не придётся ли мне пожалеть, что я спас ему жизнь?..

Последнюю фразу Михаил Афанасьевич произнес так тихо, что услышал её, вероятно, один только Николай — стоявший от него в полушаге.