2

Человек, который мог бы ответить на вопрос Михаила Афанасьевича Булгакова, имелся. И в то самое время, когда отряд «Янус», пополнившийся новобранцами, собрался в подвале московского особняка, этот осведомленный господин тоже находился в подземном помещении. Только располагалось оно в шести сотнях вёрст от Москвы — под сводами второго из трех этажей, что имелись ниже грунта в Зимнем дворце. Там, в тех покоях, которые являлись когда-то частью Зимнего дома самого Петра Великого, и обустроил свой кабинет месье Леблан.

Там он принимал далеко не всех своих посетителей — лишь тех из них, чьи речи уж никак не предназначались для посторонних ушей. И к этой категории как раз и относился вестник, мчавшийся много часов на перекладных из Москвы, чтобы привести ответ на письмо, отправленное доктором в Первопрестольный град. И сейчас ночной посетитель, сидевший от месье Леблана по другую сторону массивного письменного стола красного дерева, видел, как мрачнеет лицо доктора по мере чтения доставленного послания.

— Вы знаете, что здесь написано? — Леблан поднял глаза на своего визави; обращался он к нему по-русски, хоть и знал: тот изъясняется по-французски не хуже, чем он сам.

— Разумеется. — Платон Александрович Зубов поджал губы. — Я кто, по-вашему: простой почтальон? Для чего, спрашивается, вы меня вызвали из-за границы, а потом ещё и начали отправлять со срочными поручениями — чтобы оставлять в неведении?

— Прошу меня извинить, князь! — Месье Леблан чуть склонил голову — изобразил, будто и вправду извиняется. — Так что же вы сами думаете по поводу того, о чем написал мне в своём рескрипте Ростопчин?

Платон Зубов едва слышно хмыкнул. Потом произнёс с привычной надменностью:

— Как по мне, граф Фёдор Васильевич Ростопчин находится сейчас под сильным впечатлением от того, что в его городе устроил себе резиденцию Наполеон Бонапарт. Отсюда и чрезмерное внимание к тем слухам, которые распространяются среди солдат французской армии. Я лично не стал бы принимать на веру рассказ того мальчишки-сапера, которого будто бы захватил в плен отряд загадочных русских партизан, орудующих в двух шагах от московского Кремля. И то, что они якобы интересовались нынешним местонахождением цесаревича Александра, вполне может быть если не выдумкой этого юнца, то его болезненным бредом.

— А пожар в доме господ Талызиных?

Князь Платон словно бы только этого вопроса и ждал.

— А пожар, — тут же подхватил он, — вне всяких сомнений, имел место. И то, что юный раненый солдат пробыл какое-то время в горящем доме, ещё больше заставляет меня усомниться в его словах. После столь тяжких испытаний его способность здраво рассуждать очень легко могла пошатнуться. И, ежели иных вопросов ко мне не будет, дозвольте откланяться! — И голос Платона Александровича сделался прямо-таки медовым.

На том их встреча и завершилась. А когда лакей месье Леблана пошёл провожать к выходу из дворца бывшего фаворита императрицы Екатерины, сам доктор поднялся из-за стола, подошёл к двери своего подземного кабинета и дважды повернул ключ в дверном замке. То, что надлежало сделать далее Франсуа Леблану, не допускало присутствия никаких свидетелей. И, если до встречи с Платоном Зубовым у доктора ещё оставались сомнения в целесообразности такого, то теперь они развеялись начисто.

— Мне требуется страж, — прошептал он, а потом прибавил: — Praeses.

Первую фразу он произнес по-русски — не перешел на свой родной язык даже и после ухода князя. А вот слово «страж» Леблан отчего-то решил перевести на латынь.Причем использовал существительное, которое скорее означало «хранитель», или «тот, кто оберегает».

3

Тот, кого Николай Скрябин именовал мысленно Талызиным-вторым, понятия не имел о том, с кем и где встречался той ночью его давний знакомец Платон Зубов. Да и и том, что стояла ночь, он вполне мог бы и не догадаться: на другой стороне — в пресловутом пространстве Сведенборга — не было ни восходов, ни закатов. Солнечный свет не попадал туда вовсе. Так что и смены времён суток не происходило: всё время царил одинаковый мягкий полусумрак — какой бывает пасмурными днями в самом начале осени. Но вот, поди ж ты: генерал-лейтенант в отставке внезапно ощутил, что его отчаянно клонит в сон.

Такое с ним произошло впервые за время пребывания на территории теней. Да и его двойник, смотревшийся сейчас чуть ли не как его сын, явно не испытывал никакой потребности в сне. Чему, впрочем, вряд ли стоило удивляться: тот был из числа «изменённых». Сделался таким после того, как много лет назад принял алкахест: открытый Парацельсом эликсир жизни.

И теперь изменённый Талызин стоял себе возле условных врат: перехода в настоящую Москву. И всматривался в ночную тьму, которая там царила: явно ждал возвращения своих сотоварищей, якобы прибывших с ним вместе откуда-то из будущего. А вот здешний Талызин не выдержал: прилег прямо на мягкую землю. И сновидение накрыло его раньше, чем он успел осознать, что засыпает.

Вначале снилось ему привычное: разные люди в военных мундирах, с напудренными волосами и с прусскими косицами, которые прежде так любил император Павел; горящие факелы; мокрый снег, бьющий в высокие окна какого-то дворца, и лестницы, лестницы — бесконечные лестницы: широкие, с бесчисленным количеством ступенек, уводящие куда-то во мрак. А затем характер сна Петра Александровича нежданно-негаданно переменился.

Тот, кто для участников отряда «Янус» был Талызиным-первым, как раз в этот момент заметил, что его двойник уснул, растянувшись на земле. И что во сне тот хмурится, так что лоб его пересекает глубокая вертикальная складка. А кистью правой руки делает странные, затрудненные вращательные движения — как будто ему снится, что он размешивает ложкой чрезвычайно густой кисель. Но — будить своего «второго номера» Талызин-первый не стал. Решил: пускай тот поспит, покуда не появятся гости из настоящей Москвы.

4

Тот Петр Александрович, который был подданным Российской империи и никогда не жил в СССР, провалился в сон, будто в бочку со смолой. И ему виделся кошмар, который, был, несомненно, самым отвратительным и самым детально-натуралистическим из всех, что случались в его жизни.

Талызину снилось, что в глаз ему попала соринка; вот только глаз этот располагался не там, где ему положено было быть. То есть, не в глазнице, справа или слева от переносицы, а высоко над переносицей, в геометрическом центре лба Петра Александровича. Там, где, по мнению индийских метафизиков, находится аджна-чакра: тонкий физиологический центр элементов разума, третий глаз человека — у всех нормальных людей, однако, невидимый.

Вначале Талызин изо всех сил тер этот вылезший наружу глаз пальцами. Затем пустил в ход носовой платок, откуда-то появившийся в его руках. А под конец плеснул в свой третий глаз горячим чаем из чашки (когда всё происходило, Петр Александрович завтракал в столовой господского дома у себя в подмосковной усадьбе Денежниково — таков был этот сон). Но ничего не помогало: соринка оставалось на прежнем месте, вызывая нестерпимый зуд и обильный поток слез.

И вдруг Петр Александрович понял, что именно ему следует сделать.

На столе перед ним лежал нож для масла. И господин Талызин, взяв его в правую руку, а левой рукой придерживая верхнее и нижнее веки «третьего глаза», чтоб не дать ему закрыться, стал аккуратно проталкивать скругленный конец ножа под глазное яблоко. Никакой боли Петр Александрович при этом не чувствовал, и лишь слезы у него потекли еще сильнее.

Добившись, чтобы нож вошел на достаточную глубину, господин Талызин начал поворачивать его по часовой стрелке. Раздался скребущий звук: это стальное лезвие скребло по лобной кости черепа. И от одного этого звука можно было бы повернуться рассудком. Однако Петра Александровича в его сне эти звуки не обескуражили и не остановили; он продолжал поворачивать нож даже тогда, когда из-под него потекла, разделяясь на переносице на два ручейка, какая-то теплая вязкая жидкость — но не кровь. Последнее Талызин видел ясно, поскольку вещество это, пробежав по его лицу, капало на белоснежную скатерть, образуя желтовато-серую лужицу.