За тебя на чёрта рад,

Наша матушка Россия!

Денис Давыдов

Москва. Нашествие Наполеона

1

Николай Скрябин, в недавнем прошлом — старший лейтенант госбезопасности, опрометью мчался по Моховой улице, на которой прожил пять с половиной лет. И радовался тому, что не узнаёт её. Да, многие здания были ему знакомы, но — это были как бы и не они. И колонны на бельведере Дома Пашкова, на который Скрябин успел поглядеть на бегу, были круглыми, с причудливыми коринфскими капителями, а не ионическими, с «бараньими рогами», как помнилось ему. Да ещё и выступали из стен не целиком, а лишь на три четверти. И здание Московского университета, который Николай окончил в 1938 году, хоть и стояло на прежнем месте, однако выглядело иначе: более сдержанным, без ампирных изысков. И на месте храма Мученицы Татьяны, где находился теперь студенческий театр МГУ, виднелась какое-то другое здание с колоннадой. А там, где позже выстроят городскую усадьбу купцов Ухановых, в ограде которой имелась некая особая арка, располагались какие-то бревенчатые домики со скудными огородами.

Но хорошо, что это было так! Николай Скрябин отказывался верить, что город, по которому сейчас наполеоновские солдаты гнали, будто зайцев, его самого и господина Талызина — это и в самом деле Москва.

Горожане, встречавшиеся им, по большей части — простолюдины, шарахались от них в разные стороны. И Николай только зубами скрипел, видя, как много их попадается на пути. Будь Моховая пустынной, он уже пустил бы в ход свой «ТТ», который он прятал под партикулярным сюртуком, купленным за бесценок, прямо на улице, у какого-то субъекта с бегавшими глазками. Но — слишком трудно было сделать точный выстрел в движении: не подстрелить ненароком кого-то из москвичей. Что наверняка понимал и Петр Талызин, сопровождавший Скрябина — и тоже не спешивший отстреливаться, хотя для этой вылазки ему одолжил свой пистолет друг и бывший сослуживец Николая, Миша Кедров.

А вот их преследователи — французские сапёры с нелепыми бородами — подобных затруднений явно не испытывали. И вовсю палили по беглецам из своих укороченных мушкетонов. Так что улица поминутно оглашалась сухим коротким треском — недостаточно громким, увы, чтобы горожане догадались покинуть линию огня. И, когда Николай мимолетно оглядывался через плечо, преследователи в их чёрных короткополых кителях и шляпах угольного цвета казались ему похожими на стаю клювастых воронов, что предвкушали поживу.

Беглецов выручало лишь то, что мушкетоны были однозарядными. Да и целиться из них на бегу было несподручно. Главное же — сапёры в стрельбе явно упражнялись нечасто. Так что — палили сейчас в белый свет как в копеечку. Ну, то есть — не попадали по двум удиравшим обывателям, которые к тому же двигались зигзагами, совсем же уподобляясь зайцам.

Но не всем, кто оказался тем августовским днём на Моховой улице, так везло. Николай увидел, как девчонка-разносчица — лет четырнадцати на вид, перекошенная вбок из-за тяжеленного короба, ремень которого был перекинут у неё через правое плечо — застыла в остолбенении при виде бегущих ей навстречу людей.

— На землю, дура! Падай! — прокричал за спиной у Николая отставший от него на пару шагов Талызин.

Но какое там — падай! Девчонкины ноги, обутые в лапти, будто приросли к булыжной мостовой. И мгновение спустя пуля из мушкетона угодила ей точно в лоб — как если бы француз туда специально метил. Девчонка рухнула — не навзничь, как ожидал Николай, а носом в землю. Возможно короб её так утянул. Но, скорее, сбылась известная примета: убитые падают лицом вниз. Крышка на её коробе откинулась, и на мостовую стали выкатываться — адски медленно, как показалось Николаю, — румяные пирожки.

Так же медленно — будто через силу — рядом завизжала какая-то баба. А Скрябин развернулся назад — уже без всякой медлительности, молниеносно. Петр Талызин едва не налетел на него — лишь в последний миг успел свернуть: обогнул по неширокой дуге своего товарища. А сам Николай так и впился взглядом — но не в самого сапёра, у которого над дулом вскинутого мушкетона ещё клубился серый дымок.

Увы, особый дар Скрябина позволял ему воздействовать лишь на неодушевлённые объекты. Так что — бывший старший лейтенант госбезопасности зацепил взглядом оружие стрелявшего. Для этого ему самому пришлось застыть на месте — превратить себя в идеальную мишень. И тут же ещё одна пуля просвистела мимо него: вонзилась в бревенчатую стену одной из дровяных лавок, находившихся там, где позже выстроят здание Манежа. Однако на второго стрелка Николай даже не глянул.

Убийца девчонки в последний миг, вероятно, что-то такое почувствовал: глаза его расширились и он перевёл взгляд на мушкетон, который вдруг начал сам собой выворачиваться у него из рук. Француз даже приоткрыл рот — быть может, готовый издать недоверчивый возглас. Однако уже ничего не успел.

Скрябин вывернул короткоствольное ружьё у него из рук, а затем впечатал ружейный приклад в висок французу. Со всего маху. Применил, не сдерживая, то, что в его личном деле было когда-то обозначено как подтвержденная способность к телекинезу. И результат, пожалуй, превзошёл ожидания Николая. Череп убийцы промялся так, что приклад мушкетона воткнулся в него, как топор — в колоду для колки дров. И, когда бородатый сапёр упал набок, ружьё осталось стоять вертикально — обратив дуло к почти безоблачному небу позднего лета.

Пуля, выпущенная уже другим стрелком, тотчас просвистела мимо Николая — так близко от него, что всколыхнула короткие чёрные у него над левым ухом. Но Скрябин при этом не сдвинулся с места; ему было всё равно. В нём кипела такая злоба, какой он не испытывал ещё ни разу за двадцать три года своей жизни. А ведь ещё полчаса назад ему казалось: ощутить больший гнев, чем тогда, когда они с Талызиным стояли напротив Лобного места, он уже не сможет!

2

Город, куда Скрябин и его спутники попали всего два дня назад — это всё-таки была Москва. Хотя Николай и не жаждал сей факт признавать.

Да, здесь всё не походило на советскую столицу 1939 года, из которой они сюда переместились. Но это-то как раз было понятно и естественно. Ведь они скакнули во времени — на дюжину десятилетий назад. И угодили из декабря 1939-го в август иного года: в Москву, которая не была спаленной пожаром. Зато, вопреки всем памятным датам, уже оказалась французу отдана. Никакой Бородинской битвы здесь явно не предвиделось. Равно как и пожара — по крайней мере, такого, как в той Москве, где через век с четвертью будет жить Николай Скрябин.

Да и как тут могла бы разыграться огненная стихия? Ведь московские пожары 1812 года потому оказались такими всеохватными и неудержимыми, что московский генерал-губернатор, Федор Васильевич Ростопчин, приказал при эвакуации Москвы вывезти из города все средства пожаротушения — вместе с личным составом пожарных команд. А здесь граф Ростопчин — мужчина лет пятидесяти на вид, с бледным продолговатым лицом — стоял августовским днем на Лобном месте. Но не в ожидании казни, а с развёрнутым бумажным свитком в руках. На Фёдоре Васильевиче красовался генеральский мундир, однако голова его оставалась непокрытой. Граф кривил губы, то и дело откашливался и надтреснутым голосом читал текст, содержавшийся на листе бумаги. И был это отнюдь не манифест о созыве народного ополчения, изданный государем Александром Первым!

Ростопчин читал воззвание императора Павла Первого, который в этой немыслимой версии реальности оставался вполне себе жив — не стал жертвой дворцового переворота 1801 года. И Павел Петрович именем своим призывал москвичей, оказавшихся в захваченном городе, вести себя достойно и сдержанно.

Ясно было: в силе печатного слова французы разуверились. Скрябину и его спутникам попадались целые кипы листовок с императорским манифестом: наполеоновские солдаты щедро разбрасывали их по улицам Первопрестольного града. Но прочесть написанное сумел бы, пожалуй, лишь один из трёх его жителей. А, может, и того меньше. Если в Советском Союзе до запуска программы ликбеза грамоту знало не больше тридцати процентов населения, то какой была доля грамотных людей в Москве начала XIX века? Особенно с учётом того, что многие представители образованного сословия наверняка покинули город, даже если официально никто эвакуацию не объявил. А вот слухи, передаваемые из уст в уста — куда более надёжная вещь, чем прокламации. И Бонапарт, похоже, решил: ежели он заставит отстраненного от должности генерал-губернатора зачитать на Красной площади постыдный манифест Павла Петровича, завтра об этом узнает вся Москва. Тем более что граф зачитывал короткий текст манифеста не единожды: повторял его раз за разом, как пианола, которую изобретут через 75 лет — записанную на перфоленту мелодию.