И широко распахнул я дверь жилища моего:

Мрак, и больше ничего.1

С дверьми он всё проделал, не сходя с места, действуя при помощи своего дара. А затем таким же манером чуть отодвинул от стен два дубовых книжных шкафа. И, когда из коридора донеслись приближающиеся тяжелые шаги, закричал:

— J’abandonne! Ne tirez pas!2

После чего сунул пистолет под сюртук, поднял руки над головой и шагнул к дверям — но не подошёл к ним вплотную: встал от них в примерно в трёх метрах.

Шаги в коридоре не затихли, но явно замедлились. И Скрябин подумал уже: французы всё-таки не решатся войти; однако же внутрь, выставив перед собой ружья, шагнули три гренадера сразу. Как будто выстроились в шеренгу по одному. Так что Николай пожалел о том, что убрал «ТТ» за пояс бриджей. Он мог бы уложить всех троих разом. Но менять планы было уже поздно. Да и патроны следовало экономить.

И бывший старший лейтенант госбезопасности сделал то, что и собирался изначально: обрушил на вошедших два книжных шкафа, что стояли возле входа в библиотеку. Сперва — правый, через секунду — левый. За эту секунду один из гренадер успел-таки нажать на спусковой крючок, и Николай ощутил, как его левую руку ожгло огнём чуть выше локтя. Но он уже, оттолкнувшись от пола, взбежал на рухнувшие шкафы, из-под которых вывалились все три гренадерские шапки, упавшие с голов их владельцев. Вряд ли убитых, но уж точно — обездвиженных и оглушенных.

И тут, бросив случайный взгляд на заднюю стенку одного из поваленных книжных шкафов, Николай вдруг заметил кое-что: к ней был приклеен большой коричневый конверт из плотной бумаги, запечатанный красным сургучом. Быстро наклонившись, Скрябин дернул находку на себя. Но конверт оказался приклеен так основательно, что часть его так и осталась на шкафной стенке, когда Николай его оторвал. А сквозь дыру в конверте стали видны сшитые между собой листы бумаги, исписанные четким убористым почерком. И — почерк этот был знаком бывшему старшему лейтенанту госбезопасности. Да что ужа там: принадлежал он одному из тех, кто входил сейчас в отряд «Янус»!

Николай левой рукой сунул конверт под сюртук, перепачкав то и другое собственной кровью. А потом, держа в правой руке свой «ТТ», устремился по коридору прочь: к лестнице, ведшей на первый этаж дома. И полминуты спустя уже выскочил через дверь чёрного хода во двор. Причём оказалось: напрасно он бежал с пистолетом наголо — думая, что французы оставили кого-то караулить снаружи. Двор, к удивлению Николая, оказался пуст.

Скрябин бегом пересек его, не обращая внимания, что с его левой руки срываются капли крови. А затем выскочил на короткую улочку, которая в его Москве именовалась улицей Маркса и Энгельса, а тут называлась Староваганьковским переулком.

До Дома Пашкова, где Скрябин велел его дожидаться, отсюда было всего ничего. Но, конечно, не сам дом с бельведером нужен был сейчас тем, кто составил отряд «Янус». Напротив него, в том месте, где не успели ещё возвести усадьбу купцов Ухановых, должны были находиться врата — даже если заложенной кирпичами арки, которая обозначала место перехода в пространство Сведенборга, там ещё и в помине не было. Если их отряд и мог сейчас обрести где-то надежное укрытие, то лишь там. И там же Николай Скрябин собирался разобраться с неведомой рукописью, обнаруженной им за шкафом.

1 Э. А. По. «Ворон» (перевод В. Жаботинского).

2 Я сдаюсь! Не стреляйте! (фр.).

Москва. Август 1806 года

1

Петр Талызин видел, как Лариса хмурится, покусывая губы. И как напряжена вся её фигура — на которой так ловко сидело мужское одеяние. Возможно, всех остальных, кто входил в отряд «Янус», тоже одолевало беспокойство, но смотреть Петр Александрович мог только на невесту Николая Скрябина. Которая, похоже, его взглядов даже и не замечала. Только глядела безотрывно в ту сторону, откуда её жениху надлежало появиться.

А ведь что-либо узреть ей было весьма непросто! Когда четверть часа назад они прибежали на это место, Талызин обнаружил то, что было им нужно: переход. Прямо посреди чьего-то заросшего лопухами огорода воздух колыхался: едва заметно, будто от знойного марева. Даже Петр Александрович, который сотни раз использовал такие «врата», с трудом сумел это разглядеть. Огород, где ничего, кроме сорняков, не произрастало, огораживал один лишь низкий заборчик, через который все они легко перешагнули, следуя за Талызиным — первым устремившимся к месту перехода. И показавшим дорогу всем остальным.

Теперь же они стояли как бы в предбаннике сведенборгийского пространства, отделённые от обычной Москвы колеблющимся воздушным занавесом. При взгляде сквозь него даже громада Пашкова дома смотрелась размытой. Но зато и сами они оставались невидимыми для тех, кто проходил сейчас по Моховой улице. Впрочем, Петр Талызин был уверен: бывший старший лейтенант госбезопасности Скрябин отыщет их без труда. Уж ему ли было не сделать этого — с его-то дарованиями!

— Смогли рассмотреть что-то интересное, господин генерал? — услышал Талызин нарочито громкий голос у себя за спиной.

И, обернувшись, обнаружил: на него цепко глядит Михаил Булгаков — чуть сузившимися глазами, с совершенно ненатуральной улыбкой на губах. От их доктора явно не укрылось, как он, Петр Талызин, глядит на чужую невесту.

— Генералом я был слишком давно, чтобы претендовать на это звание, любезный Михаил Афанасьевич! — Он отвесил Булгакову учтивейший поклон. — А рассмотреть я могу не больше, чем все остальные.

— Ну, как по мне, вы видите куда больше остальных! Вот, к примеру, эту подворотню разглядели. Может, и ещё на чем-то ваш проницательный взор задержался? — Михаил Афанасьевич указал глазами на русый затылок Лары, которая к ним даже не повернулась, но после короткой паузы прибавил: — Ведь вам такая Москва знакома лучше, нежели всем нам.

И он повёл рукой, указывая им за спины — туда, где виднелись очертания совершенно другого города. Того, который не был зеркальным отражением ни Москвы 1806 года, ни советской столицы года 1939-го. Неподалёку от них виднелся абрис большого четырехэтажного строения, возведенного в конце XIX века и являвшегося в Москве 1939 года номером 10 по Моховой улице. Талызин знал: в нем до недавнего времени проживала Лариса Рязанцева. Вот только дом этот распался теперь почему-то на две части! Ближняя к ним часть была узкой, как средневековые строения в Амстердаме, и от второй, протяженной части строения её отделял непонятный провал.

Но это были еще цветочки! Целый квартал старинных домов по другую сторону от «предбанника» вообще исчез. Зато на его месте виднелся огромный и удивительный монумент, который словно бы мерцал, пульсировал: то появлялся, то пропадал из виду. Впрочем, даже и так было понятно, кому поставили этот памятник. Изображённый в полный рост мужчина, который, как на посох, опирался правой рукой на высоченный крест — это наверняка был Святой Равноапостольный князь Владимир, Креститель Руси. Некая логика в этом была: как-никак, а Москва — Третий Рим. Однако такого монумента в Первопрестольном граде не существовало ни до Октябрьской революции, ни, тем паче, после неё. И, хочешь не хочешь, а приходилось думать: попал он в пространство Сведенборга прямиком из будущего.

Тут, наконец, и Лариса заговорила — но совершенно не о том, о чем вели речь Талызин и Булгаков:

— Он действительно собирался нас догнать, как думаете? Или просто?..

Девушка обернулась, наконец. И свой вопрос она вроде бы адресовала всем. Но Талызин отчего-то решил: она обращается персонально к нему. Так что немедленно ответил:

— Вне всяких сомнений. И то, что Скрябин задерживается, ещё ровным счётом ни о чем не говорит. Здесь часы идут иначе, чем снаружи. Особенно в этой, как выразился Михаил Афанасьевич, подворотне. — Он отвесил в сторону Булгакова ещё один поклон, но вслепую — глядел при этом только на Лару. — Нам кажется: мы прибыли здесь тридцать пять или сорок минут, а снаружи за это время, полагаю, и десяти минут не прошло. Так что…