Наконец (Петр Александрович по-прежнему не чувствовал боли) натяжение, державшее глаз изнутри, ослабло. И после очередного поворота ножа слегка деформированный шарик — с темно-серой радужной оболочкой и расширенным зрачком, не совсем мягкий и не совсем твердый, как очищенное от скорлупы вареное яйцо, — упал на стол, покатился и замер, столкнувшись с серебряной сахарницей.

Отбросив нож, Талызин взял свой третий глаз в руки и начал внимательнейшим образом изучать. Как ни странно, нож почти не повредил его; во всяком случае, глаз не подтекал, и даже в своем безумном сне Петр Александрович этому обстоятельству обрадовался. А затем он увидел, что именно засорило ему зеницу ока, и его радость тотчас угасла.

На радужной оболочке, как будто вычерченные по линейке, красовались два пересекающихся треугольника — сделанные не то из человеческого волоса, не то из тончайшей проволоки. Едва-едва выступавшие над поверхностью глаза, они образовывали известную всем шестиконечную фигуру.

«Звезда Соломона!» — воскликнул Талызин мысленно, и провел по поверхности глаза подушечкой указательного пальца.

Бывший генерал-лейтенант ощутил, как шестиугольник пересек все его папиллярные линии, словно пересчитывая их. Но мистическая звезда при этом не только не стряхнулась с глазного яблока, но как будто еще глубже ушла в его поверхность. А сам Петр Александрович, до этого даже не вздрогнувший, когда нож скреб его «лобную глазницу», теперь не смог сдержать крика: прикосновение к шестиугольной фигуре вызвало невыносимое жжение, которое от извлеченного глаза странным образом передалось всему его телу. Его кровь будто превратилась в подобие серной кислоты.

Талызин застыл, боясь пошевелиться. И некоторое время сидел, лишь хватая ртом воздух и давая огню внутри себя утихнуть. По счастью, приступ боли оказался коротким; и спящий Петр Александрович быстро пришел в себя — но не в смысле, что пробудился, а в том смысле, что вновь обрел способность достаточно ясно мыслить.

И для него оставался неразрешенным вопрос: как же всё-таки извлечь треклятую соринку?

Наклонившись над глазом и заведя руки за спину, чтобы даже случайно не задеть ими шестиугольника, Петр Александрович дотронулся до звезды самым кончиком языка — и ему тотчас показалось, что его язык прилип к ней, как будто он лизнул на морозе кусок железа. В ужасе Талызин отпрянул, и тут же понял, что язык его в действительности к звезде не приклеился. Но из глаза, увы, её тоже не извлек. Звезда Соломона осталась на своем прежнем месте, и только рот Петра Александровича наполнился нестерпимо горькой слюной.

Схватив со стола пустую чайную чашку, он сплюнул в неё не менее десяти раз. Хорошо, хоть завтракал он в одиночестве, и никто таким по поступком фраппирован не был! Но и после этого Талызина не покинуло чувство, будто он наелся коры хинного дерева.

И тут кто-то (хотя находился он в столовой один!) шепнул ему на ухо: «Два слова — ты должен вспомнить их и произнести! Иначе соринка из ока твоего не пропадет, а сам ты не проснешься».

— Два слова… — пробормотал Петр Александрович раздраженно; скатерть его была выпачкана натекшей из лба субстанцией, его третий укоризненно смотрел на него своим расширенным зрачком, и бывшему генерал-лейтенанту было отнюдь не до разгадывания загадок. — Какие еще два слова? Аджна-чакра?

Однако термин индийских мистиков здесь явно помочь не мог. Инородное тело из глаза Петра Александровича никуда не делось.

— Вот бестолочь! — произнес тот же голос с досадой.

И тут же сахарница, возле которой лежал вынутый глаз, вдруг сама собой опрокинулась, и кусочки колотого сахара маленькими островками рассыпались по скатерти. То явно была подсказка, однако постичь её смысл бывший генерал-лейтенант никак не мог. Может, он и сумел бы это сделать, но тут вдруг всё его тело начала сотрясать крупная дрожь — как если бы кто-то схватил его за плечи и принялся изо всех сил трясти.

— Отстаньте! — сквозь зубы процедил он. — Идите к чёрту! Вы мне не даете сосредоточиться…

5

Когда Скрябин вдвоём с Самсоном Давыденко втащил спящего француза в переход, отделявший настоящую Москву от территории теней, то в первый момент Николаю показалось: он видит картину совершаемого убийства. А, может, уже совершенного. Тот из Талызиных, чьи волосы были седыми, навзничь лежал на земле. Тогда как его двойник — совсем недавно числившийся сотрудником НКВД СССР, капитаном госбезопасности Родионовым — низко над ним склонился. И — то ли пытался его задушить, то ли просто ударял его оземь.

— Талызин, в чём дело? Что вы творите? — Николай перестал поддерживал спящего улана — метнулся к бывшему коллеге; и, если бы не Самсон, каптенармус наверняка упал бы и, чего доброго, мог бы и покалечиться.

А Талызин-первый между тем повернулся к Скрябину, и выражение его лица было таким, какого Николай вовек не видел у этого человека: тот смотрел растерянно и недоуменно, а ещё — казалось, что он не верит самому себе.

— Я не могу его добудиться, — проговорил бывший капитан госбезопасности, и тряхнул — явно уже не в первый раз — своего двойника за плечо. — Он уснул часа полтора назад, а потом вдруг начал орать так, будто его режут. Явно приснилось ему что-то скверное… Я попытался его разбудить, и вот…

Талызин-второй даже не заставил его объяснять, что означало это «вот» — пробубнил, не открывая глаз:

— Два слова… Дайте мне вспомнить два слова…

И явно продолжил спать.

А вот уланский унтер-офицер — иное дело. Николай услышал, как тот у него за спиной залопотал что-то по-французски, наверняка — пробуждаясь. На добрый час раньше, чем этого ожидал Михаил Афанасьевич. И Самсон Давыденко в самом деле выговорил два слова — Скрябин даже успел подумать с мысленной усмешкой: «Вряд ли это те слова, которые должен вспомнить Талызин-второй!»

Однако тут же охота смеяться у него пропала: никакого плана «б» у него не было. А тот человек, которому надлежало исполнить важнейшую часть его единственного плана, лежал сейчас на земле. И на середине его лба, чуть выше бровей, начала словно бы мерцать — то появляясь, то исчезая, — ужасающая кровавая промоина. Более всего она напоминала пустую глазницу.

Август 1806 года

Другая Москва

Санкт-Петербург

1

Трясти его не переставали, но генерал-лейтенант в отставке Талызин решил: он всё-таки понял, какую подсказку ему дали в этом его сне! Зря, что ли, он состоял в обществе вольных каменщиков! И теперь горка сахарных кусочков, что образовалась на столе, напомнила ему изображение масонской пирамиды и Всевидящего ока в её навершии.Так что Петр Александрович, нимало не сомневаясь, выговорил два слова:

— Annuit coeptis!

Кто-то переводит этот латинский девиз как «время начинаний», кто-то — «оно (в смысле, Око, символизирующее Бога) благосклонно к нашим начинаниям». Но перевода никто от Петра Талызина и не требовал. И он уверился: то были правильные слова.

Да вот беда: после их произнесения ничего не произошло! Звезда Соломона, двумя треугольниками прилипшая к «третьему глазу» Петра Александровича, никуда не делась. И проснуться он по-прежнему не мог. Так что совершенно понапрасну господина Талызина пытались добудиться те, кто поджидал его в настоящей Москве.

2

Николай Скрябин мысленно ругал себя последними словами, что не догадался взять в эту вылазку также и Михаила Афанасьевича. Да, вряд ли тот помог бы им разбудить Талызина-второго. Но у их доктора оставалось ещё небольшое количество снотворных пилюль — из числа тех,какие помогали уснуть княгине Анастасии Николаевне Щербатовой. И Булгаков, быть может, сумел бы с их помощью продлить сон уланского каптенармуса, который продолжал сейчас что-то бубнить по-французски, да ещё и руками при этом взмахивал. Глаза его, правда, оставались пока закрыты. Но что-то подсказывало Николаю: это ненадолго. Улан способен был очухаться в любую минуту, тогда как Талызин-второй явно попал под воздействие некого сонного морока. Никак не мог выбраться из объятий Морфея. И пытаться его растолкать явно было бесполезным занятиям.