— Может я воды где-нибудь раздобуду? — предложил Самсон Давыденко. — Мы бы его окатили, и, может…
Но Николай только головой качнул: в эффективность подобной меры он абсолютно не верил.
— Не нужно воды! Но следи за французом — скажешь мне, если он проснётся окончательно.
Сам же он, подойдя к распростершемуся на земле Талызину-второму, опустился подле него на одно колено. А Талызин-первый так и продолжал стоять рядом, низко наклонившись над своим двойником и упершись руками в колени. И они со Скрябиным так и вцепились взглядами в жуткий провал, который то возникал между бровей лежащего, то бесследно пропадал.
— Он только что прошептал «Annuit coeptis», или мне почудилось? — Николай перевёл взгляд на Талызина-первого.
— Я тоже это слышал, — кивнул тот. — Похоже, ему нужны два слова с неким сакральным значением, чтобы пробудиться. Только он не знает, какие именно.
Скрябин склонился к самому лицу лежащего человека, стараясь не смотреть на кровавую промоину, что мерцала у того на лбу. А потом громко произнес — прямо в ухо Талызину-второму:
— Господин генерал, расскажите, где вы сейчас? Что происходит с вами?
Секунды три или четыре находившийся на земле человек ничего не отвечал. И Николай хотел уже повторить свои вопросы, когда вдруг услышал глуховатый шепот:
— Я сижу за столом. Смотрю на рассыпанный сахар.
Скрябин и Талызин-первый в недоумении переглянулись. А Давыденко, тоже услышавший сказанное,в негодовании воскликнул:
— Какой ещё, к чертям собачьим, сахар? Он что, там — чаевничает с сахарком⁈
Но Николай взмахом руки остановил Самсона — велел ему замолчать. Бывшего старшего лейтенанта госбезопасности посетила идея.
— Рассыпанный сахар похож на масонскую пирамиду? — спросил он.
— Да. — Голос Талызина-второго прозвучал ещё более глухо; и одновременно Николаю показалось, что возникавшая у того на лбу кровавая промоина задержалась чуть ли не четверть минуты, словно и вовсе не желала пропадать. — На пирамиду. И на что-то ещё. На какой-то архипелаг…
— На какой архипелаг? — вскинулся Талызин-первый. — Новая Зеландия? Северная Земля? Британские острова?
Быть может, он стал бы и дальше перебирать названия архипелагов, состоящие из двух слов. Но, едва он произнес «острова»,как что-то в лице Талызина-второго переменилось.
— Остров, да… — уже едва слышно прошептал он, а пустая глазница у него на лбу словно подмигнула его собеседникам. — Один — дальше, чем все остальные…
— Дальний остров? — переспросил Николай. — Может, это мифическая Ultima Thule?
3
— Ultima Thule… — будто завороженный, повторил в своём сне генерал-лейтенант в отставке.
И тут же его сновидение словно бы расширилось: разрослось во всем стороны, достигнув, среди прочего, и весьма отдаленной от подмосковной усадьбы Денежниково столицы империи — Санкт-Петербурга. И там, в Зимнем дворце, лейб-медик Павла Первого, доктор Леблан, повторял эти два слова раз за разом. Не вслух — только мысленно. Однако на все лады. И Петр Александрович прекрасно его услышал.
А потом сон его двинулся в ином направлении. И он увидел то место, о коем грезил доктор-француз. Только для Талызина-второго оно явилось не абстракцией, как для трижды проклятого некроманта, а совершенно определённой точкой пространства. И бывший генерал-лейтенант отлично понял, где находится этот дальний остров: не такой уж дальний, и совсем не остров.
И, едва это понимание к нему пришло, как шестиконечная звезда, перечеркивавшая третий глаз Петра Талызина, вдруг вспыхнула. И на долю секунды его тело вновь наполнилось жгучей болью. А затем — Соломонов символ исчез с его глаза. Пропал, растворился, как будто его там не было вовсе.
Дрожащей рукой Петр Александрович взял со стола собственное глазное яблоко и с размаху, как заядлые игроки швыряют на стол последнюю карту, вбил его обратно в глазницу, даже не заботясь о том, с правильной ли стороны оказался зрачок. Глаз встал на место с громким, влажным хлопком — и тотчас Талызина посетило ещё одно видение: воспоминание во сне.
Пригрезилось ему лицо женщины — прекрасное и безжалостное одновременно. Он знал её когда-то, и даже произнес её имя. Но женское лицо тотчас исчезло, а названное имя выпало из памяти Петра Александровича.
Проверяя, как там его глаз, Талызин-второй ощупал рукой лоб — но ни потревоженного глазного яблока, ни отверстия, которое он ковырял ножом, ни даже малейшего намека на какое-либо углубление или повреждение на лобной кости не обнаружил. Не понимая, как мог его третий глаз исчезнуть без следа, он придвинул к себе давешнюю серебряную сахарницу, а потом взглянул на собственное в ней отражение. И чуть было не задохнулся от изумления. Да, никакой глазницы у него на лице не просматривалось. Однако даже не это потрясло Петра Талызина. Отражение, которое он увидел, было почти точной копией лица его двойника, якобы прибывшего из будущего. Глубокие морщины, бороздившие лицо Петра Александровича, бесследно пропали. Бледность ушла с его лица, сменившись здоровым матово-смугловатым оттенком. А глаза его смотрели не обреченно, как совсем недавно, а словно бы с вызовом. Пожалуй, от собственного двойника его отличал теперь только цвет волос, которые так и остались седыми.
«И хорошо, что так, — подумалось ему. — Не хотел бы я, чтобы нас двоих перепутали!»
Ис этой мыслью Петр Талызин проснулся.
4
Месье Леблан, попавший в сновидение Петра Александровича, всё ещё находился в своей подземной резиденции, когда тот видел свой диковинный сон. И доктор-француз даром времени не терял. Достав приготовленный загодя кусок древесного угля, он принялся чертить им знаки на полу — возле самого порога своего запертого кабинета. А, закончив, стал ждать изменений.
И они начались даже раньше, чем он смел рассчитывать.
В дверном проеме — на фоне закрытой двери — прямо на глазах месье Леблана стало вдруг возникать чёрное пятно. Поначалу оно напоминало пиявку, которая раздулась от крови до невероятных пределов, и теперь сама себя отдирает от кожи насытившего её человека. Только отваливалась «пиявка» от чего-то невидимого. От пласта какой-то субстанции, сквозь которую видно было и дверь, и стену рядом с нею. Только теперь выглядело всё это ненастоящим, словно театральная декорация.
А уже через минуту стало понятно, что «пиявочная» бесформенность нарождающегося пятна — временна. Отделяясь от порождавшей его материи, этот сгусток тьмы начал принимать куда более ясные очертания. Поначалу он приобрёл форму треугольника, вершина которого была обращена книзу, но — сделался он при этом схож не с геометрической фигурой, а со схематично отображенным птичьим абрисом. Потом у птицы этой явственно обозначилась голова — которая походила также и на человеческое лицо с выпуклыми надбровными дугами и затемнениями на месте глаз, с губами, вытянутыми трубочкой, и с длинным, слегка искривленным носом.
Месье Леблан подумал: такие внешние черты эта сущность могла перенять у какого-нибудь вполне конкретного индивида. Быть может, у некого чернокнижника, жившего несколько веков тому назад, а потом сожженного на костре или павшего жертвой собственных магических экзерсисов. Лишний повод ему, Франсуа Леблану, соблюдать сугубую осторожность.
Между тем птичье лицо, до этого слегка колыхавшееся, как поверхность заросшего ряской пруда, обрело-таки устойчивые, почти твердые очертания. И, едва только это случилось, подземный кабинет месье Леблана охватил запредельный, как в Дантовом озере Коцит, холод. Народившийся демон всосал в себя всё, до капли, тепло, что в подвале имелось. И доктор ощутил,как зубы у него начинают выбивать дробь, словно он и вправду угодил в пресловутое ледяное озеро последнего круга ада. Туда, где томятся души предателей.
Но — адская стужа была не самым худшим испытанием. Франсуа Леблан это знал. Одновременно с нею помещение наполнилось столь едким и густым химическим запахом, что у доктора на глазах выступили слезы.И мгновенно они обратились в льдинки, которые каким-то образом впились ему в веки, причиняя нестерпимую боль. Он не мог ни сморгнуть эти ледяные капли, ни растворить их собственным теплом: его в докторе-французе словно бы не осталось вовсе. И как тут было не вспомнить пояс Толомея в озере Коцит: место, где, согласно Данте, грешники лежат во льду навзничь, и слёзы замерзают в их глазницах?
