Но всё же, по мнению Скрябина, даже не Родионов-Талызин был самым удивительным участником их небольшой группы, которую они условились именовать между собой отрядом «Янус» — в честь древнеримского божества, одно лицо которого обращено в прошлое, а другое — в будущее. Нет, в их группу — вопреки собственным намерениям — угодил гениальный и не обласканный властью писатель, с которым Скрябину посчастливилось свести знакомство: Михаил Афанасьевич Булгаков. Он, страдавший в конце 1939 года от неизлечимого наследственного недуга, оказался вместе со Скрябиным и его спутниками в сведенборгийиском пространстве. Где не только здоровье его моментально восстановилось, но и сам он помолодел на добрую дюжину лет. Так уж воздействовала на живых людей пресловутая территория теней: становилась для них тем же, чем являлась мертвая вода для сказочных героев.

И всё же Михаил Афанасьевич собирался вернуться в настоящую Москву — где осталась его любимая жена Елена. Она знала, что место её мужа занимает сейчас некая сверхъестественная сущность, обликом в точности копировавшая самого Булгакова. И, пожалуй что, готова была с этим смириться — в надежде на то, что Михаил Афанасьевич сейчас попал туда, где смог исцелиться. Вот только — Михаил Булгаков не готов был оставить жену рядом со своим инфернальным двойником. И рассчитывал, что Родионов-Талызин вернет его домой — вместе со всеми. Но теперь и он, пожалуй, не согласился бы немедленно покинуть павловскую Россию — слишком уж чудовищные вещи происходили тут. И слишком велика была вероятность, что без их вмешательства события примут ещё более безобразный оборот.

4

«Не зря у наполеоновских сапёров нарукавные эмблемы в виде скрещенных топоров! И оранжевые фартуки — прямо как у заплечных дел мастеров!» Так думал Николай Скрябин, пока Ростопчин в двадцатый раз проговаривал капитулянтский манифест императора Павла, а мужчины в чёрных куртках и вороновых шляпах сооружали рядом с храмом Василия Блаженного гильотину.

Подорвало ли именно это моральный дух Фёдора Ростопчина, вынудив его читать манифест свихнувшегося императора? Возможно, да. Но Скрябин поставил бы на то, что тут ещё одно обстоятельство возымело силу. В многоцветный, сияющий на солнце храм Василия Блаженного другая группа сапёров аккуратно заносила длинные деревянные ящики с двускатными железными крышками, привезенные на подводах с впряжёнными в них битюгами. И Николай, хоть видел эту поклажу лишь издали, мог бы поклясться: то были артиллерийские зарядные ящики с порохом.

Скрябин хотел верить: Бонапарт заключил сделку с бывшим московским генерал-губернатором. Пообещал ему, что не станет взрывать храм, если он, Фёдор Ростопчин, призовет москвичей к покорности. И тогда гильотина, самой собой, тоже не потребуется! Однако что-то подсказывало бывшему старшему лейтенанту госбезопасности: граф Ростопчин от французов никаких гарантий не получил. И, надо полагать…

Однако эту свою мысль Николай додумать не успел.

Мальчишка лет десяти, стоявший в толпе горожан чуть впереди Скрябина и догрызавший большое жёлтое яблоко, вдруг резко вскинул руку. Так, словно он был учеником, решившим задать вопрос на уроке. А затем с размаху метнул недоеденное яблоко в сторону Лобного места. И не промазал: сочный фрукт ударил Ростопчина точнехонько в нос, забрызгав соком паскудный императорский манифест. Так что граф, удивленно хрюкнув, выпустил из рук бумажный свиток. И он, моментально свернувшись в трубочку, упал под ноги тем горожанам, что теснились рядом с импровизированной трибуной.

Гренадеры в медвежьих шапках заозирались по сторонам, пытаясь выискать в толпе метателя. Но возле Лобного места собралось слишком много народу. И, если бы мальчишка просто остался стоять на месте, то наверняка не был бы обнаружен. Другие горожане, издававшиеся сейчас ехидные смешки, уж точно не стали бы его выдавать. Однако у пацаненка явно не выдержали нервы: он сорвался с места и припустил со всех ног через Красную площадь в сторону Ильинки.

В том направлении, которое он выбрал, такого скопища людей не наблюдалось. И мальчишка вряд ли понимал, что выгоднее ему было бы смешаться с толпой. Думал, что так он сможет быстрее удрать. Но — один из гренадер уже вскинул длинноствольное ружьё, целясь яблочному метателю в спину.

Николай не успел ни о чём поразмыслить — просто совершил над головой крестообразный взмах руками. Возможно, и этого оказалось бы достаточно, чтобы привлечь внимание тех, в медвежьих шапках: рост у Скрябина был под метр девяносто. Но Талызин, понявший задумку сотоварища, тут же повторил его жест — благо, и сам обладал почти таким же ростом. А потом ещё и крикнул по-французски:

— Hé, on est là! Attrapez-nous, canailles!2

И, когда гренадеры повернулись в сторону Талызина и Скрябина, они двое, не сговариваясь, ринулись к распахнутыми воротам Спасской башни — отпихивая с дороги ошеломленных горожан. Вслед беглецам не стреляли — ведь возле ворот собралось несколько телег с пороховым грузом! А когда Николай на бегу бросил через плечо короткий, в долю секунды, взгляд, то увидел: гренадеры в них даже целиться не стали. И догонять их не бросились. Решили, как видно: не пристало бойцам Старой гвардии гоняться невесть за кем.

А вот сапёры, возводившие гильотину — это оказалось иное дело. Кто отдал им приказ — было неясно. Однако человек десять солдат, облаченных в короткополые кители, бросили свои инструменты, похватали мушкетоны, установленные пирамидами на кремлевской брусчатке, и резвой рысью устремились за Скрябиным и Талызиным.

1 Об этих событиях можно прочесть в романе «Крест и ключ»

2 Эй, мы здесь! Ловите нас, канальи! (фр.).

Москва. Нашествие Наполеона

1

Николай успел заметить: к Ильинке, за мальчишкой, который запустил яблоком в Ростопчина, не побежал никто. Так что их с Талызиным задумка сработала: внимание они на себя отвлекли. Но — порадоваться они могли только этому.

Едва они оказались за Спасскими воротами, Скрябин уразумел: бежать на территорию Кремля было ошибкой. Да, его топографию Николай и Петр Александрович хорошо знали. В отличие, скажем, от расположения бесчисленных торговых лавок Великого посада, находившегося там, где в Москве 1939 года располагался ГУМ. В посадских закоулках, конечно, французы легко могли заплутать, но и Скрябин с Талызиным — тоже! Даже Петр Александрович в прежней Москве бывал только наездами — городскую застройку начала XIX века знал постольку-поскольку. И вот вышел бы номер, если бы они двое, сделав по проулкам посада крюк, сами выбежали бы навстречу своим преследователям!

Но главное, почему они с Талызиным без обсуждения ринулись в сторону Кремля, было то, что даже сквозь Спасские ворота они видели: за кремлевскими стенами сновал народ. Да не просто народ: французские военные. И уж там-то преследователи наверняка не решились бы стрелять по беглецам. Угодить в гражданского — это сопутствующий ущерб. А застрелить своего товарища — верный военный трибунал.

Так что Скрябин и Талызин промчались мимо дворца Сената и выскочили на Сенатскую площадь, не услышав позади себя ни единого выстрела. Николай, снова оглянувшись, увидел: чёрные, с красными погонами, сапёры одной колонной бегут за ними следом. Взять в «клещи» их двоих не пытаются: явно не обучены тактике преследования. И мушкетоны держат наперевес, что, возможно, отчасти замедляет их бег. Хотя расстояние между ними и беглецами всё равно сокращается. Но зато остальные солдаты и офицеры наполеоновской армии присоединяться к погоне явно не спешат. Ибо заняты другим делом: одни выгружают с подвод зарядные ящики — осторожно и без поспешности, а другие отдают команды и указывают, где размещать смертоносный груз.

— К Троицкой башне! — коротко бросил Талызин.

И Николай тотчас понял его замысел. Однако почти не запомнил, как они пересекли Троицкую площадь, как миновали здание Арсенала, и как через нужную им башню выбежали на Троицкий мост. Удивительное дело: никто не попытался преградить им дорогу. Оккупанты, которые минировали Кремль, явно не предполагали, что на его территорию проникли нарушители. А саперы-преследователи не рискнули отвлекать их своими криками и требовать помощи в поимке двух непонятных субъектов. Работа с порохом — это было дело посерьезнее.