И он явно мог претендовать лишь на роль второго номера при Петре Талызине, который прибыл сюда из Москвы 1939 года — о чем тот подумал со злорадством, которое раздосадовало его самого.

— Ты пил, что ли, беспробудно — с тех пор, как вышел в отставку? Из имения носу не казал? — Талызин задал вопрос, хотя и без того ему было всё понятно; и глупо оказалось бы обращаться к своему alter ego на «вы», даже если они не были официально представлены.

Последняя мысль так развеселила Талызина-первого, что он едва не рассмеялся. Что, вероятно, могло бы ему дорого обойтись. Лицо другого Талызина и без того налилось темной багровостью. И он поднял шпагу ещё выше — как если бы собирался ткнуть ею в глаз своего двойника. Но тот предусмотрительно сделал полшага назад, успев отметить странность: присутствие собственной копии совершенно не удивило второго Петра Талызина. Он выглядел сумрачным и обозленным, но никакого потрясения на лице его не читалось.

— Вы, сударь, остроумничать собрались, как я погляжу? — Он продолжил обращаться к своему двойнику на 'вы!, глядя на него под каким-то непонятным углом: повернув голову влево и одновременно опустив её. — И я что-то не припомню: когда мы с вами пили на брудершафт?

— Да у вас, милостивый государь, похоже — астигматизм, — громко произнес доктор Булгаков. — Хотя, возможно, в ваше время его ещё не умели диагностировать. Очертания предметов перед вами не расплываются? В глазах не двоится?

— У меня такое чувство, что у нас у всех в глазах двоится, — пробурчал Самсон.

А Николай Скрябин, издав совершенно неуместный смешок, поднялся-таки с земли, подошёл к обоим Талызиным и встал между ними.

— Даже странно, что в этом месте проблемы со зрением у вас не прошли, проговорил он. — Разве что — вы именно здесь их приобрели. Или, может, здесь вы хорошо видите только то, что уже могли рассмотреть раньше — как вот эту тетрадь?

И с этими словами он вытянул сшитые листы бумаги из рук Петра Талызина-первого (который без звука их отдал), а затем протянул их его двойнику. Тот внезапно отшатнулся и опустил шпагу. А потом воззрился на другого себя почти суеверным ужасом. Похоже, нашел, наконец, нужный угол — под которым смог разглядеть его лицо. Однако свою тетрадь у Скрябина всё-таки принял: левой рукой, пальцы которой слегка подрагивали. И вряд ли причина состояла в недавних возлияниях — шпага-то у него в руке не дрожала!

Тут уж все их обступили — и принялись, как по команде, переводить взгляд с одного Талызина на другого. А ещё — задавать номеру второму вопросы.

— Вы что, поджидали нас где-то поблизости? — Миша Кедров озадаченно наморщил лоб. — Знали, что мы объявимся?

— И как вы сумели так подобраться к нам, что мы ничего не заметили? — тут же подхватила Лариса.

Талызин номер два задержал на ней взгляд и, как ни странно, ответил:

— Я ждал здесь кое-кого, но не вас. Мне должны были доставить сюда одну вещь. Но, судя по звуку, который сюда долетел, она уже взорвалась там. — Он кивком головы указал на границу между «подворотней» и обычной Москвой. — А не заметили вы меня потому, что пространство тут — кривое. И я вышел к вам вроде как из-за угла. — Он оскалил зубы в гримасе, которая с некоторой натяжкой могла бы сойти за улыбку.

— А вот скажите,как вышло, что вы тут не сподобились укокошить царя-кровопийцу? — без всякой деликатности поинтересовался Самсон. — Почему он манифесты сочиняет, хотя уже пять лет, как должен быть на том свете?

Второй Талызин болезненно искривил бледные губы, но ничего отвечать не стал.

— Вам известно, где сейчас находится цесаревич Александр?

Об этом спросил Михаил Афанасьевич, и на сей раз Талызин-второй соблаговолил ответить.

— Да, мне это известно, но… — И он на полуслове запнулся.

— Но извлечь его оттуда никоим образом нельзя! — подхватил, поняв его, Мастер.

И тут задал свой вопрос Николай Скрябин. Следовало признать: он понимал, о чем в действительности нужно спрашивать!

— Сколько времени вы провели в этом месте?

Талызин-второй безрадостно усмехнулся.

— В этом месте, — он свободной рукой обвел пространство предбанника, — я мог бы пробыть сколь угодно долго. Но, увы, я посещал здесь много иных мест. Слишком много.

— Вы здесь застряли, — сказал Николай Скрябин; это не был вопрос.

— Угадали! — Второй Талызин вложил лязгнувшую шпагу обратно в ножны. — И вы тут меня спрашивали про цесаревича — так вот: я не только знаю, куда его поместили, но и пытался его оттуда выкрасть. Потому-то и задержался здесь сверх меры.

— Понимаю. — Скрябин кивнул. — А для той несчастной девочки, которая разносила пирожки, вы должны были приоткрыть дверцу, чтобы она передавала вам — сюда — гранату с запалом. И мне очень хотелось бы выяснить, что вы собирались взорвать тут: на территории теней, так сказать?

— А я вот хотел бы выяснить, — лицо номера второго снова исказила болезненная гримаса, — что случилось с моей порученицей?

4

— Я-то решил: ей подсунули поврежденный боеприпас, и он взорвался у неё в корзине! Винил себя в её гибели! И проклинал тех людей, к которым я отправил её за этой окаянной гранатой. А тут — шальная пуля!.. — У Талызина-второго желваки заиграли на скулах, когда Скрябин рассказал ему о происшествии с юной разносчицей. — Но, — он перевёл взгляд на своего первого номера, — вы-то — кто таков будете? Я слышал, конечно, о доппельгангерах, но вы ведь — явно человек из плоти и крови.

— Долго объяснять, а время дорого. — Вместо первого Талызина ему ответил Николай Скрябин. — Вы лучше скажите нам: где всё-таки французы держат цесаревича Александра?

— Насчёт времени вы можете не переживать. — Второй номер преспокойно уселся на землю — почти на то самое место, где сидел сам Скрябин, когда ему перевязывали руку; с этой точки можно было видеть и обычную Москву, и ту часть «территории теней», что находилась близ выхода из предбанника. — Вам нужно дождаться ночи, прежде чем выходить отсюда. И вы уже поняли: здесь время течёт куда медленнее, чем снаружи. Так что — вы ещё будете искать способы его… убить. — На последнем слове номер второй чуть запнулся, хотя «убить время» — это была всего лишь фигура речи.

— Ну, что же, давайте тогда обменяемся сведениями. — Скрябин кивнул, сам уселся напротив номера второго, дождался пока рядом с ним опустится на землю Лариса, а потом жестом предложил и всем остальным присесть. — Вы расскажете нам про цесаревича, а заодно ответите на вопрос: почему император Павел остался жив? А мы, в свою очередь, просветим вас насчёт того, кто такие мы все. И как тут очутились.

— О Павле мы и сами могли бы всё узнать из его записок. — Талызин-первый указал на коричневый конверт, который теперь лежал на земле рядом с его двойником.

— Хотел бы я и сам узнать о Павле Петровиче всё!.. — Второй номер покрутил головой и прикрыл на миг глаза, как если бы хотел справится с болью или самоуничижением. — А цесаревича Александра французы держат в Сухаревой башне. Туда-то я и пытался попасть с территории теней, как вы изволили выразиться. Но потом понял: проход отсюда в ту башню будто замурован.

— Потому вам и понадобилась граната, — констатировал Скрябин. — И, я полагаю, Бонапарт не сам догадался заточить цесаревича в башне Якова Брюса. У Корсиканца был консультант — с копытом. — Скрябин и Михаил Булгаков переглянулись, обменялись почти одинаковыми улыбками. — Но, раз уж времени у нас вагон, а попасть отсюда в Сухареву башню мы не сумеем, поведайте нам, будьте так любезны, вашу историю. Как вышло, что Павел Первый остался здесь жив?

Талызин номер два поморщился и поерзал на земле, словно она сделалась для него твердой и холодной, будто январский лед на реке. А потом принялся рассказывать.

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург