— Вы языка взяли! — восхитился Самсон, но тут же и спросил: — А пожр… в смысле: поесть вы ничего не принесли?
1 Стойте! Иначе будем стрелять! (фр.).
Глава III
Время, назад!
Москва. Нашествие Наполеона
1
Николай не успел ещё Самсону ответить, а к ним уже подскочили все остальные. И первой — Лара. Облачаться в дамское платье она отказалась наотрез. Заявила, что запутается в длинной юбке, упадёт и расшибет себе голову. А Михаилу Афанасьевича придётся потом с ней возиться: лечить её. Так что теперь на невесте Николая был тёмно-синий короткий фрак с завышенной талией и стояче-отложным воротником, белая рубашка и жемчужно-серые панталоны. Для неё удалось даже прикупить высокие сапоги подходящего размера. И теперь она со своим русыми волосами до плеч походила на красивого стройного юношу, а не на девицу.
— Коля, ты сам-то цел? — она схватила Скрябина за свободную руку, но потом посмотрела ещё и на Талызина: — Вы оба целы, я надеюсь?
И Николай, бросив взгляд исподлобья на бывшего генерал-лейтенанта, стиснул зубы — чтобы только не отпустить какую-нибудь скверную шутку по его поводу. Не слепой же был он, следователь по особо важным делам Скрябин — видел, какими глазами Петр Талызин смотрит на Ларису!
— Мы целы, не волнуйся! — ответил Николай за них двоих.
И тут же они передали бесчувственного «языка» с рук на руки подоспевшим Давыденко и Кедрову. Они оба облачились в однобортные сюртуки простого покроя с бриджами и сапогами, но на Мише одежда с чужого плеча слегка болталась, а вот на Самсоне сидела в обтяжку. Даже два минувших дня, когда им всем пришлось поститься, на комплекции Давыденко не сказались. Так что Скрябин сказал ему без особых угрызений совести:
— Увы, никакой еды раздобыть не получилось! Мы были на Красной площади, а у тамошних лоточников золотой червонец не разменяешь.
На миг Николаю вспомнилась убитая девчонка-разносчица с её пирожками. И бывшего старшего лейтенанта госбезопасности даже слегка замутило. У него в голове возникла безобразная картина: как они с Талызиным стали бы собирать с тротуара рассыпавшиеся пирожки, проверяя, чтобы не попадались те, которые перепачканы кровью.
Но голод не тетка, и у Самсона от разочарования вытянулось лицо. Однако ничего высказать вслух он не успел: к ним уже поспешал Михаил Афанасьевич, накинувший перед тем на длинный библиотечный стол одну из бархатных портьер, сорванных и брошенных на пол французами. И теперь их доктор быстро проговорил:
— Давайте-ка, Самсон, мы для начала займемся этим языком — чтобы он и вправду смог нам что-либо рассказать. Укладывайте его на стол, но жгут пока не снимайте!
И Давыденко с Кедровым поволокли француза в центр библиотеки — благо, стол был установлен так, что на него как раз падал свет, лившийся из ближайшего высокого окна.Оставалось надеяться, что поможет Михаилу Афанасьевичу: позволит спасти жизнь нежданному пациенту.
А вот Петра Талызина явно куда больше волновало другое.
— Мы только обрывок вашего разговора успели услышать, — повернулся он к Булгакову. — Вы что-то про солнечное затмение говорили?
Но их доктор уже осматривал раненого, так что в разговор вступила Лара:
— Михаил Афанасьевич услышал, как прохожие на улице говорят о затмении, которое случилось тут в июне текущего года — как раз тогда, когда началось наполеоновское нашествие. И вывел теорию, что точка времени, в вторую мы попали — это не 1812 год.
— Да, это мы поняли, — кивнул Николай, а потом и сам обратился к Булгакову: — Как думаете, Михаил Афанасьевич, скоро это субъект придёт в сознание, чтобы мы могли его допросить?
Доктор ответил ему, даже не оборачиваясь. Дезинфицировал в этот момент руки, на которые ему лил коньяк из маленького дубового бочонка Миша Кедров. Уж в чём, в чём, а в спиртосодержащих жидкостях у них недостатка не было!
— Я ответил бы вам, если был бы ясновидящим, как некоторые из вас. — Даже полусогнутая спина Михаила Афанасьевича приняла, казалось, язвительный вид. — А сейчас я могу сказать вам лишь что, мне понадобится большая игла и нитки. Можно самые обычные, портновские. Но сперва кому-то придётся простерилизовать каминные щипцы — иначе я не смогу извлечь осколок из ноги языка. — И потом прибавил, повернувшись всё-таки к Николаю: — Те двое, между прочим, говорили: затмение заранее предсказал какой-то североамериканский индеец.
И Скрябин ощутил, как губы его сами собой растягиваются в улыбке. Впервые за этот чёртов день он ощутил, что доволен!
— Про ногу языка — это вы, Михаил Афанасьевич, здорово завернули, — проговорил он, копируя тон человека, которого про себя с величайшим почтением именовал Мастером: ещё в прежней Москве прочел рукопись его романа. — Можно сказать: новое слово в науке анатомии! Но год, в который мы попали, я вам теперь и сам смогу вам назвать. Даже ясновидение мне для этого не понадобится.
2
— История с этим пророчеством в своё время наделала немало шума, — сказал Николай Скрябин. — Среди белых американцев — бостонцев, как их именовали в Российской империи, — многие просто потешались над индейцем Тенскватавой из племени шауни, который всех заверял, что вскоре солнце погаснет посреди дня. Называли индейского лидера шарлатаном. Хотя потом, когда предсказанное им затмение и вправду случилось, за ним закрепилось прозвание Пророк Шауни.
Они все сидели в библиотеке талызинского дома, где Михаил Афанасьевич Булгаков только-только закончил хирургическую операцию, в которой ему ассистировала Лара: извлек осколок чугунной гранаты из бедра француза и зашил рану. Николай опасался: юнец от боли придёт в себя, начнёт орать, а по Воздвиженке в любой момент мог пройти французский патруль. Самсон Давыденко предлагал перенести пленника в винный погреб, и Николай склонен был его предложение поддержать, да Михаил Афанасьевич запротестовал. Сказал, что без света он не сможет заняться раной француза. А после хирургических манипуляций тащить его пациента на руках в подвал тоже оказалось нельзя: могли разойтись швы, и вновь открылось бы кровотечение.
Но, по счастью, пока всё шло сносно. Сапёр, чью накладную бороду Скрябин для чего-то сунул в карман своего сюртука, до сих пор оставался без сознания. Что, конечно, тоже внушало тревогу — но не потому, что Николаю требовалось подтверждение собственной догадки. Он и так в ней не сомневался.
— Да не томи уже, Колька! — Его друг Миша Кедров явно потерял терпение. — Говори уже: какой сейчас год?
И Скрябин, выдержав-таки ещё одну паузу — но всего в пару секунд — выговорил:
— То затмение, которое предсказал Тенскватава, случилось 16 июня 1806 года.
— Тысяча восемьсот шестого! — ахнула Лара. — А Наполеон уже занял Москву! И Ростопчин стал московским генерал-губернатором, хотя у нас он получил это назначение только в тысяча восемьсот двенадцатом! Хотя, — девушка помрачнела, — граф Ростопчин был ведь в большой милости у императора Павла. И, раз уж тот остался на троне, то и назначение своему выдвиженцу мог устроить.
— И особенно, — подхватил Николай, которому больше уже не хотелось улыбаться, — если Павел планировал соглашательство с Бонапартом. Ему нужен был в Москве свой человек, который не вздумал бы своевольничать.
А Лара, качая головой, повернулась к Булгакову:
— Вот вы, Михаил Афанасьевич, вспоминали «Войну и мир». А кто тут, спрашивается, поднимет дубину народной войны? Денис Давыдов, основатель партизанского движения, в 1806 году был безвестным поручиком в Белорусском гусарском полку — даже адъютантом Багратиона ещё не стал. Я в институте писала о Давыдове курсовую работу — я знаю! Кого он мог бы за собой повести?
— Да что Давыдов, дражайшая Лариса Владимировна! — тут же вклинился в разговор Талызин, и Николаю захотелось за дражайшую вмазать сотоварищу по физиономии. — Кутузов в 1806 году был фактически изгнан из армии: отправлен военным губернатором в Киев!
