Но Лара тут же с ним заспорила — на что Талызин, быть может, и рассчитывал, стремясь втянуть её в разговор:

— А вот не факт, Петр Александрович, что здесь карьера Кутузова будет аналогичной! Не забывайте: его удалил из армии император Александр Первый. Потому что проникся, к нему страшной неприязнью после Аустерлица.Кутузов был против этого сражения, а молодой император обвинил его в трусости и сам возглавил войска. Результат: получил разгром, какого русская армия с самой Нарвы не видела! Ну, а здесь-то Александра нет на троне. Да и Аустерлицкой битвы, быть может, не случилось.

А Николай подумал: даже если бы при вторжении Наполеона во главе армии находился Михаил Илларионович Кутузов, воле императора Павла он всё равно ничего противопоставить не сумел бы. А Павел Первый решил перед Наполеоном капитулировать. В том сомневаться не приходилось. Потому Корсиканец и решил начать войну с Российской империей на шесть лет раньше, чем там — у них. Знал: он не проиграет. Оставался только вопрос: откуда он это знал?

— Так нам надо допросить нашего «языка» — узнать: была здесь эта самая битва или нет! — вступил между тем в беседу Самсон, который до этого занимался тем, что пытался размочить в чашке с красным вином закаменевшую галету. — Может, Михаил Афанасьевич, — обратился он к Булгакову, — нам ему помочь прийти в себя? Водой его, к примеру, облить?

У Мастера насмешливо дрогнули губы, но давать Самсону отповедь ему не пришлось. Французский сапёр будто почувствовал, что говорят он нём: вдруг привстал над столом, где его так и оставили лежать, и принялся что-то говорить. Но так быстро и бессвязно, что Николай, хоть и знал французский язык (неплохо, как он сам считал), в этом лепетании никакого смысла уловить не мог.

А вот Петр Талызин — иное дело. Ещё бы: в его истинные времена все русские аристократы были франкофонами! Так повелось ещё со времён императрицы Елизаветы Петровны, которая первая ввела в России моду на французскую речь. И теперь Петр Александрович моментально подскочил к их языку. Склонился к самому его лицу, ловя бессвязные — с точки зрения Николая — слова.

Остальные тоже повскакивали со своих мест — поспешили к французу: все встали вокруг него.

— Ну, что там? Что он говорит? — спросил Самсон, который французским языком уж точно не владел.

Но Талызин некоторое время молчал — только слушал. А когда, наконец, распрямился и повернулся к остальным, на его татарских скулах — явно доставшихся в наследство от далекого предка-ордынца — играли желваки.

— Он говорит, — медленно произнёс Петр Александрович, — что всех нас ждёт гильотина. Как и нашего наследного принца, которого обезглавят на ней первым. Для того её и возводят на Красной площади. А потом будет взорван стоящий рядом храм — дабы он своей языческой пестротой не оскорблял взоры истинных христиан.

— А истинные христиане, — протянул Булгаков, — это, надо полагать, палачи господина Бонапарта?

А вот Лара — та мгновенно уловила главное.

— Наследного принца — то есть, цесаревича Александра?

Раненный сапёр явно понял, что означает имя Александр — осклабился. И Скрябин заметил, как сжались кулаки Самсона Давыденко: тот явно возжелал стереть ухмылку с лица их пленника. Кедров же повернулся к Михаилу Афанасьевичу:

— Может, он бредит? Как думаете?

Но раньше, чем Булгаков ответил, Николай повернулся к Талызину — не рискнул сам задать тот вопрос, который в действительности один только и был сейчас важен. Побоялся, что из-за взвинченности нервов сформулирует что-то неверно.

— Спросите у него: цесаревич Александр захвачен французами? И, если да, то где его держат?

Впрочем, в ответе на первую часть вопроса Николай почти не сомневался. И слова, которые четко и раздельно выговорил француз, он отлично понял:

— Да, принц Александр в руках нашего императора. Но куда вашего принца поместили, я не знаю. А если бы и знал — вам не сообщил бы.

То, что юнец этот был упрям, Николай с самого начала понял. Но всё же, всё же… Сказал ли он им сейчас правду? И как далеко он, бывший старший лейтенант госбезопасности, готов был зайти, чтобы это выяснить?

Но раньше, чем он свою мысль додумал, с Воздвиженки донесся топот копыт, разноголосое ржание, а с ними вместе — и громкая французская речь.Мимо их дома следовал явно не давыдовский эскадрон гусар летучих!

3

— Надо убрать его отсюда! — Николай первым шагнул к французу, и даже Михаил Афанасьевич не попытался его остановить.

Раненого тут же попытались приподнять: Кедров и Давыденко подхватили его вместе со Скрябиным. Но — они опоздали. Юнец во всё горло завопил:

— Par ici! À l’aide! Ils sont là!1

И, хоть Самсон уже в следующий миг зажал ему рот широченной ладонью, крик сапёра на улице наверняка услышали: перестук копыт по брусчатке замедлился, а потом послышались изумленные возгласы французов, которых в недобрый час сюда принесло. Николай метнулся к ближайшему окну, припал к стене рядом с ним, а затем чуть подвинулся в сторону: выглянул наружу.

Прямо под стеной застыл, придерживая лошадей, отряд из двух десятков конных гренадер. И медвежьи их шапки колыхались из стороны в сторону, когда они, запрокинув головы, пытались заглянуть в окна талызинского дома. Оказались ли тут те самые солдаты, которые давеча караулили графа Ростопчина, пока тот зачитывал паскудное воззвание Павла Петровича? Скрябин почему-то думал, что да. Однако это не имело сейчас ни малейшего значения. Пройдёт минута, в лучшем случае — две, и они вломятся в дом.

— Талызин, выводите всех через чёрный ход! — Николай произнес это почти беззвучно, однако его услышали все.

— А ты?

— А с ним — что?

Вопросы Лары и Самсона практически наложились один на другой.

Николай повернулся к Булгакову:

— Михаил Афанасьевич, я понимаю — вы давали клятву Гиппократа, но сейчас нужно, чтобы вы ненадолго пережали вашему пациенту сонную артерию. — Скрябин взмахнул рукой, упреждая протесты их доктора. — Убивать его не нужно, но он должен снова впасть в беспамятство. Я бы сам всё сделал, да боюсь — могу перестараться…

— Позвольте мне. — Талызин шагнул к французу раньше, чем Булгаков успел ответить, быстро положил языку руку на шею слева и надавил. — Мне случалось проделывать такое и раньше.

Никто не спросил его, при каких обстоятельствах он это делал — вряд ли Петр Талызин ответил бы им. Да и не было у них на расспросы даже нескольких лишних секунд. Веки пленника затрепетали, а потом глаза его закрылись, тело заметно обмякло, и Самсон отвел ладонь от его рта: кричать юноша больше не пытался.

— Хватит, Петр Александрович! — воскликнул Булгаков — но тоже ухитрился сделать это шепотом. — Отпустите его!

Талызин, однако, ещё недолго подержал руку на шее их пленника. Но потом всё-таки сделал шаг назад — бросил взгляд на Скрябина:

— А вы-то что задумали?

— Я их немного задержу. Не волнуйся, — Николай повернулся к Ларе, которая явно собралась ему возразить, — я всего лишь выгадаю для вас пару минут. Сдаваться в плен я не планирую. Я не Пьер Безухов — с маршалом Даву встречаться не желаю. — Он собрался улыбнуться, но ощутил: губы его словно заледенели — не подчинились ему. — Встретимся на Моховой, напротив дома Пашкова.

Они все почти в унисон кивнули: слава Богу, не стали растрачивать время на споры. И один за другим выскочили в коридор, Лара — после всех. Скрябин перевёл дух, когда она, наконец, вышла — хоть и одарив его длинным, напряженным взглядом. Он опасался: она откажется уйти, и это порушит его план.Да и Кедров задержался в дверях, когда выходил:посмотрел на друга вопросительно. Но Николай коротко помотал головой, и Мишка, хоть и нахмурился, тоже отправился прочь со всеми вместе.

И, едва Скрябин остался один, как сразу же кинулся к столу, на котором лежал раненый француз, опять — бесчувственный,больше похожий на манекен, чем на человека. Но, главное, там же, на столе стоял коньячный бочонок, содержимым которого Булгаков дезинфицировал руки. И, когда Скрябин эту ёмкость схватил, то по её весу понял: она заполнена ещё более чем наполовину.