Но заканчивать свою фразу ему не пришлось.
— Да вон же он идет — товарищ Скрябин! — воскликнул Самсон Давыденко, оказавшийся среди них самым глазастым.
И Талызину тотчас пришлось предостеречь своих спутников, разом подавшихся вперёд:
— Стойте там, где стоите! Иначе случайно можете перейти обратно! Я сам за ним выйду.
С этими словами Петр Александрович шагнул вперёд — туда, где должна была находиться граница между их подворотней и обычной Москвой. Он даже успел глянуть на Лару: у той на лице читались одновременно и облегчение, и беспокойство. Похоже, она и сквозь марево воздушной завесы рассмотрела то же, что и сам Талызин: левый рукав Николая Скрябина, который быстро шагал сейчас по Моховой улице, был ниже локтя обильно перепачкан кровью.
Взгляда самого Петра Талызина девушка явно не заметила — опять.
2
Бывший генерал-лейтенант Талызин отнюдь не считал себя завистником. Да и ему ли, прожившему больше полутора веков и по-прежнему выглядевшему на тридцать лет с небольшим, было кому-то завидовать! Просто — он лишний раз уверился в том, что Николай Скрябин был сказочно, прямо-таки непозволительно везучим человеком. Мало того, что он уродился красавчиком — брюнетом с нефритово-зелеными глазами и лицом как у кинозвезды. Мало того, что от рождения он получил поразительные способности по части пси-фактора, а заодно — блестящий ум. Мало того, что пущенная чуть ли не в упор пуля лишь едва задела Скрябину левую руку, хотя могла угодить в сердце. Так его ещё и любила чудесная девушка, которая сейчас вместе с доктором Булгаковым накладывала ему на рану повязку, сделанную из двух носовых платков. И делала это спокойно, деловито — даже и не думала охать и ахать при виде крови своего жениха!
А тот между тем явно заметил, какими глазами смотрит на него (и не только на него!) Петр Талызин. Уж чего-чего, а проницательности бывшему следователю «Ярополка» было не занимать! И — удивительное дело: на губах Николая Скрябина промелькнула улыбка. Язвительная? Сочувственная? Этого Талызин уловить не сумел, но тут же, презирая себя, глаза от Николая и Лары отвёл.
И посмотрел на большой коричневый конверт, перепачканный кровью, который Скрябин положил рядом с собой на землю. Здесь, в этом переходе, она не была рыхлой, как на заброшенном огороде по другую сторону, но и твёрдой не была тоже. Скорее, она походила на обтянутый парусиной физкультурный мат. Сидеть на ней было удобно — чем и воспользовались теперь Кедров и Давыденко, терпеливо ждавшие, когда их шеф поведает, что с ним приключилось.
Талызин подумал: в пространстве Сведенборга всё представлялось заманчиво удобным. И воздух был теплым, но не жарким. И бессолнечное небо не давило пасмурной тяжестью, а умиротворяло душу, играя оттенками серого перламутра. Это место — оно будто внушало вам мысль: здесь вам будет хорошо, не уходите, останьтесь тут навсегда.
И это «навсегда» было не гиперболой! Лишь такие, как сам Петр Талызин — живые существа с измененной природой — могли безнаказанно находиться здесь сколько угодно долго. А вот для всех остальных продолжительное пребывание в сведенборгийском пространстве имело бы одинаковый финал. Они бы не умерли, нет — ведь тут никто не умирал. Просто…
Но тут размышления Петра Талызина оказались прерваны. Михаил Афанасьевич и Лариса закончили с перевязкой, девушка опустилась на землю рядом со своим женихом, а тот сказал — вроде как обращаясь ко всем, но вновь одарив странной улыбочкой Петра Александровича:
— Я должен рассказать вам, что произошло в доме на Воздвиженке после вашего ухода. У меня там были две находки. И обе — случайные. О первой — чуть позже поговорим. Она — особого свойства. Возможно, Петр Александрович поможет мне понять, что означает появление этого. А со второй находкой он, быть может, прямо сейчас поможет мне разобраться. Это ведь вы написали?
С этими словами он поднял с земли конверт, который оказался порванным с одной стороны, и протянул его Талызину. Было видно, что внутри — большая самодельная тетрадь. И, судя по тому, как она выглядела, её из конверта уже извлекали, а потом — в спешке и без особой аккуратности — затиснули обратно.
Петр Александрович извлек рукопись, взглянул на её первую страницу — и ощутил, как брови его сами собой ползут вверх. Лариса, Миша Кедров и Самсон Давыденко даже привстали со своих мест и шеи вытянули — так любопытно им стало: что же повергло его, Петра Талызина, в такое изумление? Один только Булгаков, так и оставшийся стоять, не сдвинулся с места и демонстративно заложил руки за спину. Уж он-то при любых обстоятельствах соблюдал достоинство!
Впрочем, и Михаила Афанасьевича, и остальных Талызин видел только краем глаза. Даже и на Ларису он смотреть перестал. Всё его внимание поглотила переданная ему тетрадь.
— Откуда это у вас? — он перевёл, наконец, взгляд на Николая Скрябина, который, как оказалось, всё это время не отводил от него глаз.
— Нашёл в вашем доме — за стенкой библиотечного шкафа. — На слове «вашем» Скрябин сделал нарочитое ударение.
— Намекаете, что я это туда положил?
Талызин потряс в воздухе тетрадью, на первой странице которой стояла дата: 11 марта 1801 года. И можно было прочесть первую фразу: «Тот март выдался в Петербурге сырым и промозглым настолько, что даже старожилы качали головами: такой скверной погоды в начале весны припомнить они не могли».
— А вы хотите сказать, что нет?
— Я этого даже не писал!
— И записи эти сделаны не вашим почерком?
— Да что ты ему отдал-то, Колька? — не выдержал, наконец, их перепалки Кедров; он поднялся с земли, шагнул к Петру Александровичу, протянул руку раскрытой ладонью вверх: — Может, позволите взглянуть?
Но бывший генерал-лейтенант качнул голой, отвел исписанные листы вбок. И ответил Николаю Скрябину, а не его другу:
— Почерк это и вправду мой. Однако я подобных мемуаров не писал никогда. И выпадениями памяти я, знаете ли, не страдаю. Да и не безумец же я, чтобы оставлять такие свидетельства против самого себя? Ясно ведь, о чем тут идет речь!
— Тогда кто же, по-вашему, это написал? Ба-а! А вы-то откуда взялись?
Второй свой вопрос Николай адресовал кому-то, чье присутствие Талызин ощутил вдруг за своим левым плечом. Вот и не верь после этого поверьям о том, что слева за спиной у человека таится бес! И Петр Александрович начал уже оборачиваться, когда услышал на удивление знакомый ему голос:
— Автор сего манускрипта — ваш покорный слуга! И настоятельно прошу вас вернуть мне мои записки!
Вот тут Лариса Рязанцева, наконец, ахнула — её всё-таки проняло. И даже Михаил Афанасьевич издал короткий потрясенный возглас. А вот Кедров и Давыденко будто онемели. Один лишь Скрябин произнес с непонятным удовлетворение:
— Ага!
Как будто он чего-то подобного и дожидался.
Талызин же, оборачиваясь, раньше всего остального увидел мужскую руку в белой перчатке, сжимавшую обнаженную шпагу — на эфесе которой красовался орденский крест Святой Анны: золотой, покрытый красной финифтью. Уж его-то бывший генерал-лейтенант ни с каким другим не спутал бы! Он получил этот орден от императора Павла, первым поздравив его с восшествием на престол в августе 1797 года. Когда-то, много лет назад, Петр Александрович оставил шпагу с орденским крестом на своей квартире в Лейб-кампанском корпусе, навсегда её покидая. Так что, переводя взгляд на лицо стоявшего перед ним человека, Талызин уже понимал, кого увидит. Даже собственный голос он не узнал бы скорее, чем своё оружие.
3
Талызин смотрел на (себя) своего двойника, и не без некоторого злорадства отмечал: он сам, пожалуй что, выглядит сейчас получше. Человек, для чего-то направлявший на него острие своей шпаги, казался старше него не на пять лет, как должно было быть в действительности, а на добрых пятнадцать. Широкие скулы придавали какую-то особую, азиатскую мрачность его напряженному, с тяжелым взглядом лицу, которое было ещё и плохо выбритым. Глубокие морщины проступали у него на лбу, вокруг прищуренных глаз и возле губ. Но, главное, из-под треуголки, венчавшей его голову, виднелись пряди совершенно седых волос. А сама треуголка, как и генеральский мундир, выглядели на его двойнике так, словно он их только-только извлек из гардероба: смотрелись ненадеванными, а потому — снятыми с чужого плеча. Так что здешний Талызин очень уж походил на театрального актера, которому выпало играть роль генерала.
