3

Воспоминание это так поразило Николая, что он чуть было не поднялся возле подоконника в полный рост. Что, вне всяких сомнений, погубило бы его: по выбитому окну снова начали палить. Причём на сей раз выстрелы из трех ружей прозвучали почти одновременно, и пули образовали на противоположной стене библиотеки подобие равнобедренного треугольника.

Впрочем, Скрябин глянул в ту сторону лишь мельком. Да, то обстоятельство, что он попал из пистолета в колено одному из расфуфыренных гренадер, помогло ему распознать «круглоголового». Но с этим демоном — Ксафаном — обычно ассоциировали раздувание адского пламени. Потому-то на картинке в «Инфернальном словаре» он был изображён с воздуходувными мехами в руках. А пару минут назад произошло ровно противоположное: Ксафан взял, да и погасил огонь.

И тут Николай едва не хлопнул себя по лбу, прошептав: «Какой же я олух!»

Коллену де Планси было всего двадцать четыре года, когда он опубликовал свой уникальный словарь. И означать это могло только одно: его консультировал и наставлял некто (Консультант с копытом — тут же вспомнился Скрябину один из вариантов названия романа Михаила Афанасьевича), гораздо более сведущий в демонологии и оккультизме, нежели он сам. Некий специалист — несомненно, француз, как и сам де Планси. Только пожелавший остаться неизвестным.

И этот же «консультант с копытом» почти наверняка находился сейчас здесь, в Москве. Где и совершил вызов демона, который стал по его указке не раздувать, а проглатывать пламя. Если только…

Николай развернулся, не вставая с пола — осмотрел библиотеку, выискивая: что он может использовать французского? Поискать в шкафу какую-то книгу на французском языке? Оторвать рукав от формы раненного сапера? Ведь, если догадка Скрябина была верна, вызванный сюда Ксафан должен был противодействовать лишь всему русскому — а не тому, что происходило из страны его вызывателя. Демоны — известные формалисты: букву договора они станут исполнять, а его суть им глубоко безразлична.

А потом Николай ощутил, как в кармане его сюртука будто зашевелился какой-то комок. И едва сдержал возглас торжества, когда, сунув туда руку, извлёк накладную бороду мальчишки-сапера.

И на сей раз он поджег свой запал заранее — так что библиотека наполнилась мерзким запахом жженого волоса. А потом поднялся во весь рост и снова высунулся в окно.

Он увидел только одного гренадера, чей синий мундир покрывали коньячные пятна. Но подумал: если повезёт, хватит и этого.

4

На Воздвиженке сгрудилось два десятка лошадей, но всадники оставались меньше чем на половине из них. Это Николай уловил за ту долю секунды, вторая прошла перед тем, как он метнул по низкой дуге горящий ком накладных волос. Мишенью он выбрал того из коньячных гренадер, что оказался ближе всех к окну. Но и ещё один коньячник стоял от него неподалёку: возле парадных дверей дома. Которые, впрочем, никто более не пытался выбить. И Николай подумал мимолетно: он мог ошибиться в своих расчетах — полагая, что французы не полезут внутрь, не удостоверившись в гибели стрелка. То есть — его самого. Ведь гренадер под окнами сейчас явно было меньше, чем лошадей…

Впрочем, Скрябин почти тотчас перестал об этом размышлять. Иное поглотило его.

Едва он совершил свой бросок, как ощутил: весь фасад здания на миг завибрировал. А затем из прежнего места — из тёмного зазора между фундаментом и тротуаром — выметнулся (Ксафан) причудливый сумрачный силуэт инфернального существа. И теперь Николай разглядел на его круглой башке маленькие острые рожки, а на пальцах ног — заостренные когти. Похожим на водолаза он больше отнюдь не выглядел!

На секунду Скрябину почудилось: теневой демон сейчас проглотит и пылающую накладную бороду. Ведь у этого существа даже рот распахнулся! Но тотчас круглоголовый и отступил: его силуэт втянулся обратно куда-то под землю. А горящий волосяной ком приземлился на плечо гренадера, облитого коньяком.

И тут же, как радуга на хрустале, вспыхнуло пламя. Скрябину показалось: оно было не синим на синем гренадерском мундире, а играло всеми цветами спектра. И смотрелось почти что как адский огонь на церковных фресках, изображающих мучения грешников.

Подожженный гренадер завопил, замахал руками — и случилось то, на что рассчитывал бывший старший лейтенант госбезопасности: язычок огня, словно Огневушка-Поскакушка из сказов Бажова, перепрыгнула на второго «коньячного» солдата, стоявшего поблизости от первого. И новая радужная вспышка засияла бодро и яростно.

Кто-то из гренадер успел ещё раз выстрелить в Скрябина, и тот даже не пригнулся — лишь чудом не словил пулю, которая вновь угодила в оконную притолоку. А затем французам стало не до того: внизу, возле талызинского дома, разверзся ад. И не тот, который изображают на фресках: ад для кавалерии.

Гренадерские лошади при виде огненных сполохов будто посходили с ума. Да, эти животные, быть может, были приучены к шуму выстрелов, пороховому запаху и дыму. Но таких бездымных зарниц прежде видеть им явно не доводилось. Всадники, остававшиеся в седле, ещё пытались удерживать скакунов — натягивая поводья так, что у тех наверняка разрывались губы. А вот лошади, оставшиеся без наездников, сорвались со своих мест и начали метаться по неширокой Воздвиженке с таким диким ржанием, что у Николая даже уши заложило. Они сбили с ноги двух или трех гренадер, что пытались схватить их под уздцы и остановить. А потом всем скопом рванули прочь в ту сторону, где пламени не было: по направлению к Моховой улице и Кремлю.

Оставшиеся безлошадными гренадеры — из тех, кто ещё стоял на ногах, — кинулись их догонять. И кое-кто их всадников присоединился к ним. Так что — тушить «коньячников» оказалось некому; и они только и могли, что кататься с воплями по брусчатке — в надежде сбить пламя. А Николай, про которого все позабыли (как он подумал в тот момент), оглядел улицу перед домом, безуспешно ища третьего гренадера, облитого коньяком.

Но за окнами стало потише, и Скрябин уловил: в самом доме происходит движение. И дело было не в том, что раненный сапёр шевелился на своём неудобном ложе. Нет, со стороны коридора слышались звуки шагов. Что, в общем-то, и не должно было удивлять: куда-то ведь пропала часть солдат с улицы! И вряд ли они не догадывались о том, что со стороны двора в доме имелся чёрный ход. Через который Николай и планировал отсюда уйти — да замешкался. Не учёл, что в игру может вступить натасканный на русских инфернал.

Раненный француз что-то забормотал — быть может, тоже понял, что в дом пробрались его соотечественники. Но Скрябин даже не попытался вслушаться в его слова. Стал бы мальчишка снова звать на помощь или нет — роли уже не играло. Минутой раньше или минутой позже — Николая всё равно обнаружили бы. Да и не добивать же было, в самом деле, этого юнца?

Скрябин метнулся к простенку между окнами, встал в нём — но повернулся лицом в противоположную сторону: к дверям. Мельком он подумал: можно было бы выпрыгнуть из выбитого окна второго этажа на улицу: попытаться скрыться, воспользовавшись суматохой внизу. Но, во-первых, этажи в талызинском доме были высоченные, и Скрябин, даже при своем немаленьком росте, запросто мог если и не расшибиться насмерть, то сломать себе ногу. После чего — угодить к французам в плен. А, во-вторых, даже если бы он остался цел при самом прыжке, не было никакой гарантии, что на земле он не схлопочет пулю. Его до сих пор не подстрелили, да. Однако везение его не могло длиться вечно.

Так что — оставались только двери библиотеки, через которые внутрь вот-вот должны были войти французы. Конечно, Николай мог бы попробовать эти двери запереть, однако они открывались наружу. И, стало быть, он не сумел бы их забаррикадировать. А снести любой запор, имея в руках ружьё, было бы делом пары минут. Так что — бывший старший лейтенант госбезопасности сделал ровно противоположное: настежь распахнул их, вспомнив не к месту один из вариантов перевода «Ворона»: