Но тут тело Павла Петровича обмякло, расслабилось и с такой силой грянулось об пол, что от сотрясения упавшее кресло императора потеряло второй подлокотник, а стоявшая торчком у стены подушка всё-таки упала — с мягким хлопко́м. Этим-то звуком всё и закончилось. Тело императора замерло недвижно. И жуткая гримаса будто оттиснулась на его лице — как если бы оно было гравюрой безумного англичанина Уильяма Блейка. Застыли и все заговорщики — словно позабыв, кто они такие, для чего явились сюда и что может ожидать их, если их замыслы пойдут прахом. Единственное, что двигалось в покоях императора — это дверная ручка, ходившая вверх-вниз под чьей-то ладонью.

Петр Александрович, вздрогнув, с трудом отвел глаза от чудовищной гримасы на лица Павла. А потом свободной от шпаги левой рукой убрал стул из-под дверной ручки и потянулся, чтобы отодвинуть на двери щеколду.

3

— Талызин, что вы делаете! — в ужасе воскликнул князь Яшвиль — единственный, кто заметил его движение.

Он ринулся к генерал-лейтенанту и схватил его за руку — за запястье, под обшлагом камзола; пальцы князя были холодные и потные. С отвращением Петр Александрович выдернул руку и толкнул Яшвиля раскрытой ладонью — так, что тот покачнулся, сделал два шажка назад, выронил шпагу и едва удержался на ногах. На лице Владимира Михайловича Яшвиля сперва отобразились обида и изумление, и только потом — мстительный гнев.

— Измена! Талызин — изменник! — прокричал он — так, что Беннигсен, призывавший давеча к тишине, даже вздрогнул; а Яков Скарятин, кинувшийся было снимать шарф со своими инициалами с руки мертвого императора, обернулся, до Павла Петровича не дойдя.

Петр Александрович, уже снова потянувшийся к дверной щеколде, ощутил, как на скулах его дернулись желваки. Не то, чтобы он не считал себя изменником — он понимал, что он изменник, да. Однако совсем не в том измена его состояла, о чем кричал сейчас этот шут гороховый Яшвиль.

— Вы, князь, — выговорил он тихо и ясно, — вольны завтра прислать ко мне, в Лейб-кампанский корпус, своих секундантов. А сейчас благоволите умолкнуть!

Но Яшвиль сделал вид, что он и не услышал о предложенной дуэли. Подобрав с полу шпагу, он метнулся с нею к Талызину — чей клинок был опущен острием вниз. И, вероятно, нанес бы Петру Александровичу удар в незащищенный левый бок — когда б ни штабс-капитан Скарятин. Тот в последний миг успел отбить своей шпагой клинок Яшвиля, а потом встал так, чтобы оказаться между ним и Талызиным.

— Не угодно ли прямо сейчас крестить шпаги, князь — со мною? — вопросил он.

Но до этого всё-таки делоне дошло: подскочил Беннигсен.

— Что вы, господа, что вы! — зашептал он. — Да разве можно — в такой-то момент, когда…

Договорить он не успел. Талызин отпер, наконец, дверь императорской опочивальни. И внутрь тотчас шагнули двое.

4

— Ну, судари мои, напугали же вы нас! — услыхали все голос графа фон дер Палена — того, чьи мягкие интонации Талызин сумел уловить даже через дверь; из-за плеча графа на всю открывшуюся картину глядел бледный, как тень отца Гамлета, плац-адъютант Аргамаков. — Мы уж думали: коли вы здесь заперлись, то всё пошло не по плану!

Пален словно бы и не видел Талызина, стоявшего в одном шаге от него — как раз таки в нарушение пресловутого плана; впрочем, ясно было: не о таком нарушении граф тревожился.

— Знали бы вы, что мы тут пережили, ваше сиятельство! — Беннигсен от облегчения зашелся нервическим смешком. — Вы бы хоть голос подали — дали бы нам знать, что это вы со своим отрядом там, за дверьми!

Граф Пален хотел было ответить ему, даже рот раскрыл — да так с раззявленным ртом и замер: увидал безжизненное тело императора на полу. С трудом Пален сглотнул слюну, кашлянул, и лишь потом выговорил:

— Матерь Божья, да что же это у него с лицом-то? Чему это он так ухмыляется? Он вообще — жив или?..

Вопрос был странен, но никто ему словно бы и не удивился: заговорщики ведь пульс у императора не проверяли и зеркало к его губам не подносили!

— Ну-ка, принесите сюда лампу! — потребовал граф. — Нужно его с тщанием осмотреть!

— Да, сейчас, сейчас! — засуетился Беннигсен; однако нигде в опочивальне подходящей лампы видно не было, и он выскочил в прихожую, где сейчас толпились и толкались те, кого в Михайловский замок привел Пален.

Тут только граф обратил внимание на Талызина — у которого по-прежнему была обнаженная шпага в руке. Да и Яшвиль со Скарятиным свои шпаги в ножны так и не убрали.

— Что это вы, господа! — попенял им Пален. — Я думал, мне погрезилось, что вы тут вздумали ссориться, а теперь вижу — всё и взаправду так! Прекратите, Бога ради! Разве до того нам сейчас? Спрячьте, спрячьте ваше оружие!

И все трое (Яшвиль — последним) свои шпаги сунули в ножны. Тут подоспел и Беннигсен — с масляной лампой в руках. Пален лампу у него взял и приблизился с нею к императору.

Но прежде, чем граф осветил ею лицо Павла, случилось еще одно происшествие — мелкое и откровенно трагикомичное. Николай Зубов, который теперь глядел на всех победительно, решил, как видно, разжиться сувениром в память о минувшей ночи. Два пальца императора так и лежали на полу. И Николай Александрович наклонился, поднял их с паркета (без малейшей брезгливости) и стал убирать в овальную золотую табакерку, что была у него при себе. Однако пальцы князя мелко подрагивали — то ли от пережитого нервного напряжении, то ли из-за недавней попойки. И, когда он, положив под золотую крышку отсеченные персты, стал убирать табакерку в карман мундира, та у него их руки выскользнула. И упала — но не на пол, а на голову Павлу, оставив глубокую вмятину у того на виске.

— Ох, князь, да что же это вы! — воскликнул Пален. — Убить вы его, что ли, собрались?

При этих словах графа Талызин не расхохотался только потому, что боялся: начни он смеяться — и долго не сумеет остановиться. Не нужно было быть лейб-медиком, чтобы понять: в теле императора к тому моменту оставалось жизни не больше, чем в развалившемся на части вольтеровском кресле. Но и всех остальных замечание Палена ничуть не рассмешило, а менее других — Николая Зубова. Переменившись в лице, тот подобрал с полу тяжелый золотой предмет и принялся отряхивать висок императора — словно рассчитывал таким образом стереть с него отметину, табакеркой оставленную.

Петр Александрович невольно наблюдал за его тщетными усилиями, когда прямо у себя над ухом услыхал встревоженный шепот Яши Скарятина:

— А вы не видали, Петр Александрович, кто забрал мой шарф?

Тут только Талызин заметил, что шарф Скарятина, которым еще пару минут назад была обвязана рука Павла, теперь пропал. На полу рядом с мертвым телом его не было, и ни у кого в руках — тоже.

— Нет, не видал, — тоже шепотом произнес Талызин. — Но вы не переживайте: главное — его не осталось при императоре!

Про себя он подумал, что нужно будет потом вызнать, кто именно скарятинскую вещь забрал. Но — как оказалось, вызнавать что-либо было уже поздно.

А между граф Пален опустился на одно колено, воздев руку с лампой. И принялся всматриваться в лицо покойника, будто и не замечая мельтешения Николая Зубова.

— Что же это он у вас весь в кровоподтеках да в ссадинах? — с укором проговорил граф.

— С ним, ваше сиятельство, удар приключился, — встрял Татаринов. — И он об пол сам бился — мы его не трогали!

— Да полноте — какой же это удар? Это форменный tetanus. — Образованный Пален по-латыни назвал тот недуг, о каком вспоминал недавно и Талызин. — Верный знак: такая вот сардоническая улыбка! И как её теперь убрать-то — он ведь отошел с нею на устах! А нам тело нужно будет показать императрице Марии Федоровне. И еще — в Петропавловском соборе его выставить!..

— Да не переживайте вы так, дражайший Петр Алексеевич! — К графу приблизился Платон Зубов — повеселевший, полный радостного спокойствия, — и взял лампу у Палена, а затем протянул руку, помогая тому встать. — Найдем хорошего гробовщика — и он придаст ему пристойный вид! Время, конечно, на это понадобится. Но нам ведь теперь спешить-то и некуда!