— Ну, вот, теперь мне точно не подписать отречения…

Но тут же к нему шагнул князь Платон.

— Да полно вам! — Он сдернул со стола свиток с манифестом, на который почти не попало крови. — У вас, государь, остались еще целых три пальца на правой руке! И для того, чтобы удержать перо, их вполне хватит. Скарятин, — он повернулся к молодому измайловцу, — дайте-ка мне шарф, которым вы препоясаны. Нужно императора немедля перевязать!

Яша Скарятин тут же выступил вперед, положил на пол свою шпагу и принялся разматывать белый шелковый шарф у себя на поясе — немыслимое и неприличное дело для офицера! Однако Скарятин ничуть не смущался. На лице его скорее читалась гордость.

«Да на кой черт его шарф Платону сдался⁈ — подумал Талызин. — В спальне же есть простыни! Уж чего проще: располосовать одну шпагой, да и сделать из неё повязку…»

Но тут внимание Петра Александровича отвлекло новое движение за дверью. К ней кто-то подошел вплотную — но подошел сторожко, словно бы на цыпочках. И Талызин отвернулся от искалечившего себя императора, перестал смотреть в его сторону. Он весь обратился в слух, пытаясь понять намерения задверных пришлецов. Но признаков грядущего штурма не было — хотя под дверью явно топтались с полдесятка человек. Так что минуту спустя Петр Александрович не утерпел: бросил взгляд через плечо.

Платон Зубов уже наматывал шарф на руку Павла Петровича, и ему помогал в этом Беннигсен. Причем сам свергаемый император безропотно и молча позволял этим двоим накладывать себе повязку. Казалось, призыв Беннигсена к тишине он воспринял как непреложное указание для себя лично. Правую руку Павел держал вскинутой вверх — чтобы удобнее было заматывать её белым шелком, — а левая его рука безвольно свисала с подлокотника вольтеровского кресла. Тогда как с другого подлокотника свешивался конец испачканного кровью офицерского пояса.

Но — странное дело: на белом шёлке скарятинского шарфа проступали не только ярко-алые пятна. Талызин увидел: шарф этот покрывает тончайшей вязью чёрная вышивка, почти наверняка сделанная шелковой нитью. И это был не просто узор: вышитые завитки явственно складывались в какие-то письмена. То была не кириллица, не латиница и даже не арабская вязь. И распознать язык надписи Петру Александровичу не удавалось. Лишь одно он видел ясно: по мере того, как на буквы попадала кровь Павла, они начинали сиять едва заметным серо-стальным блеском.

Однако Зубов с Беннигсеном, казалось, ничего этого не замечали: с сосредоточенными лицами они продолжали накладывать императору повязку.

«Ну, что за нелепица! — рассердился Петр Александрович. — Даже если он подпишет этот манифест — что, мы станем бумажкой отбиваться от гатчинцев, если за дверью и вправду они?..»

Да и грош цена была бы этой бумажке! В высшей школе герцога Карла молодых людей обучали в том числе и основам римского права. А потому Талызин знал, что такое дефект воли. И прекрасно понимал, что подписанный под угрозой насилия документ не будет иметь никакой юридической силы. Если только — не найдется того, кто сможет подтвердить, что подпись была вырвана угрозой…

Да, Петр Александрович знал о мизерности шансов императора пережить эту ночь. И всё же — того, что случилось через минуту после наложения императору повязки, он предвидеть никак не мог.

2

Белый шелк набухал кровью так быстро, что Талызин уже решил: вот сейчас Платон Зубов попросит еще кого-нибудь распоясаться. Однако до этого дело не дошло. Император, лицо которого было до этого синюшно-бледным, внезапно весь побагровел — будто он целый день провел под палящим солнцем или на сильнейшем холоде. Потом лик его стал стремительно темнеть, и по бурой коже заструился пот. А на шее Павла неритмично запульсировала, зашлась трепетом сонная артерия — как пламя свечи на ветру.

— Господь Всемогущий!.. — Николай Зубов, стоявший в двух шагах от императора, оторопело перекрестился. — Что это с ним?

Павел же — будто пытаясь ответить на этот вопрос — раскрыл рот. Но исторглись из него отнюдь не слова: его вытошнило на запятнанную кровью ночную сорочку.

— Ба! — снова воскликнул Беннигсен. — Да у него ведь — мозговой удар!

При этих словах заговорщики почти в унисон вздохнули — удивленно и недоверчиво. Один только Платон Зубов издал что-то вроде нервического смешка — который, впрочем, он тут же замаскировал деланным кашлем.

Но тут Петр Александрович вынужден был отвлечься от поразительной картины. Дверь, которую он подпирал плечом, вдруг задрожала: её ручку начали дергать снаружи. Дергали несильно — как голландский тюльпан, который хотят сорвать, не повредив стебля и луковицы. И никто, кроме самого Талызина, этого пока не заметил. Все ошалело глядели на красного и потного, словно городской банщик, императора.

Петр Александрович придвинулся к двери как можно ближе, почти что припал к ней ухом — пытаясь разобрать произносимые за ней невнятные слова. Кто-то — двое или трое мужчин — переговаривались невнятным шепотом; опознать их голоса Талызину не удавалось.

А потом у него за спиной, в спальне, раздался грохот: звук падения чего-то массивного, перешедший в протяжный, вызывающий нытье в зубах, скрежет по полу. Такая какофония возникает, если грозой выбьет окно, и мебель сдвигается с места, толкаемая напором вихря и оконными рамами. Талызин сперва так и решил: это гроза добралась до Михайловского замка. Но, когда он обернулся, его заблуждение мгновенно рассеялось.

Да, мебель — письменный стол и вольтеровское кресло императора — и впрямь оказались подвинуты в разные стороны. А последнее еще и лежало на боку, упершись одним их боковых крылообразных выступов в раскладную кровать Павла. Ясно было: именно грохот падения кресла и предварял адский скрежет в спальне, всё никак не прекращавшийся. Но вовсе не дурная погода оказалась тому виной.

Император, повалившийся вместе с креслом на пол, бился теперь в корчах. Причем с такой силой, что ноги его, упиравшиеся в боковину письменного стола, двигали этот предмет мебели по паркету, на котором оставались глубокие белые борозды. Одновременно двигалось и вольтеровское кресло; но благодаря мягкой обивке его перемещения производили куда меньше шума.

Однако сильнее, чем само это зрелище, Талызина поразила реакция его соратников-заговорщиков на происходящее — до такой степени, что на минуту он перестал вслушиваться в голоса за дверью. Никто не только не сделал попыток помочь императору (это-то как раз было понятно), но даже не попробовал приблизиться к нему — дабы воспользоваться моментом его полной беспомощности.

Все встали подле Павла почти в кружок — словно кучка зевак вокруг ярмарочного факира, глотающего остро заточенные шпаги или дышащего огнем. И — все глазели, как на представление, на корчившегося в судорогах, окровавленного царя. Он не кричал, не просил о помощи, даже не проклинал собравшихся вкруг него недругов — только издавал какое-то едва слышимое мычанье. Ночная рубашка на нем сбилась, непристойно обнажив его тощее тело, а вот повязка из шарфа осталась на руке — не размоталась. Платон Зубов явно не манкировал обязанностями новоявленного лекаря, когда затягивал её.

Из-за судорог император с такой силой бился об пол, что на теле его там и сям виднелись уже кровоподтеки. И даже крепкое вольтеровское кресло не выдержало многочисленных резких ударов — от него отвалился правый, изгвазданный кровью, подлокотник. А кресельная подушка выпала и отлетела к са́мой стене, возле которой и замерла вертикально — привалившись к белой с золотой резьбой панели.

Тут,однако, Петр Александрович отвлекся от ужасного и диковинного зрелища. Один из тех, кто находился сейчас в передней, за дверью, чуть возвысил голос. И Талызину показалось, что он уловил хорошо знакомые ему интонации. Но сказать наверняка он пока не мог, так что снова припал к двери. А потому чуть было не пропустил развязку совершавшейся драмы.

Привлекло его внимание то, что скрежет сдвигаемой мебели и звуки ударов об пол вдруг смолкли — так нежданно, что от внезапной тишины у Петра Александровича даже слегка заложило уши. Обернувшись, он увидел: судороги у императора прекратились, что да, то да. Зато теперь Павел Петрович выгнулся над полом невероятной застывшей дугой — так, что лишь его босые пятки да затылок касались паркета, а всё тело образовывало почти идеальный полукруг. При этом на лице императора возникло некое подобие сардонической, закостеневшей ухмылки. И это уже было признаком не апоплексии, а недуга совсем иного рода! У Талызина примерно год назад один из солдат в полку скончался от такого — лекарь только руками развел, сказал:столбняк,помочь невозможно. И Петр Александрович точно знал, что хворь эта уж никак не может развиться у человека в одну минуту!