Но тут заговорил Талызин-первый — бывший капитан госбезопасности и участник проекта «Ярополк»:

— М-да, твой рассказ многое объясняет… Я смутно помню лейб-медика Леблана — в своё время к нему не присматривался. А зря! По всему выходит: он был французским шпионом. Или, как стали говорить после — агентом влияния. Там, откуда пришли мы все, ему не дали развернуться, а вот в твоей Российской империи всё иначе вышло!

— То есть, — подала голос Лара, — этот Леблан был не только врачом, но и оккультистом? Впрочем, — с короткой улыбкой она взмахнула рукой, — великие европейские врачи сплошь и рядом были оккультистами. Взять хотя бы Парацельса или Агриппу Неттесгеймского! Но некромантия!.. Выходит, лейб-медик вернул императора из царства мёртвых, чтобы потом полностью его себе подчинить? И заставить действовать в интересах Франции?

Талызин-второй только поморщился:

— Сдаётся мне, он всех нас побудил действовать в своих интересах! Наш заговор стал для доктора Леблана просто дымовой завесой. Ему нужно было, чтобы Павел умер. А тот, кого он вернул к жизни — это был уже совсем другой Павел.

— Леблан мог и подстроить такой способ убийства императора, — заметил Михаил Афанасьевич, у которого при последней части рассказа Талызина глаза блестели от напряженного внимания. — Если он предполагал, что Павел поранится тем кинжалом, то мог заранее обработать его лезвие сильно действующим ядом, поражение которым имитирует симптомы столбняка. Хотя — его возбудитель в то время ещё и открыт не был…

Талызин-первый покачал головой:

— Сдаётся мне, доктор, подстроить такое заражение было маловероятно! А вот шарф Скарятина…

— А вы знаете, — повернулась в нему Лара, — ведь даже Александр Сергеевич Пушкин верил в то, что Павел Первый был задушен именно скарятинским шарфом?

— Это какой Пушкин? — спросил Талызин-второй.

А Николай с неприятным чувством осознал: то, что Лара обратилась к их Талызину, вызвало у него самого чувство жжения в желудке, и перед его глазами на миг вспыхнули яркие световые точки. Однако он сделал над собой усилие — проговорил ровно:

— Уверен, что с шарфом Якова Скарятина и вправду заранее поработал этот Леблан. Нанес на него особые знаки, которые вызвали бы смерть императора, какую бы рану тот ни получил. И Скарятину заранее было велено: отдать этот шарф князю Зубову по первому его требованию. Так что, Петр Александрович, — оба Талызина при этом обращении повернули к нему головы, но сам Николай смотрел только на Талызина-второго: — хотелось бы услышать от вас всю историю целиком! Рискну предположить, что вы нам её не досказали.

— А вы догадливы, господин Скрябин! — Бывший генерал-лейтенант осклабился, и морщины на его лице, покрытом седоватой щетиной, проступили ещё более отчётливо. — Ну, что же — слушайте, что было после того, как император восстал из мёртвых, а ваш покорный слуга покинул сцену этого спектакля. Я-то думал, что был его постановщиком, ан нет: мы все оказались в нем марионетками на ниточках!

2

Дождь продолжал рыхлить ноздреватый мартовский снег в аллеях парка, что примыкал к Михайловскому замку. И, когда Талызин провел рукой по своему лицу, то обнаружил, что ладонь его стала влажной. Но были то слезы или капли дождя — Петр Александрович и сам не знал. Странное чувство — чувство сновидения — посетило его. Ему, однако, померещилось не то, что события минувшей ночи были сонной фантазией. Отнюдь нет. Всё обстояло как раз наоборот. Он испытал непреложное ощущение: явь закончилась только что, мгновение назад, и теперь для него, генерал-лейтенанта Талызина, начинается сон. И сну этому никогда уже не суждено будет прерваться. Ужасающая пустота наполнила его душу — как будто разом исчезло всё то, что составляло сам смысл существования Петра Талызина, генерал-лейтенанта и командира лейб-гвардии Преображенского полка.

И тут вдруг он услышал у себя за спиной веселый голос:

— Ну вот, Петя, всё и завершилось благополучно!..

Решив, что он странным образом ослышался, Талызин мгновенно обернулся. И увидел, что позади него стоит, улыбаясь, князь Платон Зубов — похоже, шедший за ним следом.

— Выходит, ты всё заранее знал — о том, что произойдёт? — спросил Талызин — для которого, впрочем, ответ был уже очевиден.

На миг Платон смешался, и на его красивом лице отобразилось смущение. Но он быстро с собой совладал.

— Знал доподлинно, само собой! Потому и попросил тебя пойти с нами в спальню императора — хотел, чтобы и ты присутствовал при событии! Это в твоих же интересах было, — проговорил князь Платон, всегда любивший напустить туману и получавший от этого удовольствие.

— Что доподлинно знал — это вряд ли, — заметил Талызин. — Будь так, ты не стал бы добиваться от императора отречения. Полагаю, этот шельмец Леблан использовал тебя втёмную. Равно как и Яшу Скарятина.

«А ведь Яша хотел меня предупредить, да я не стал его слушать», — с запоздалым и бесполезным сожалением прибавил Талызин мысленно.

— А вот и нет! — Светлейший князь Зубов, тридцати четырех лет о роду, захихикал, как маленький мальчик. — Наша с месье Лебланом задача только упростилась бы, если бы пришлось иметь дело с отрекшимся государем. Подписанное отречение стало бы дополнительным козырем для нас — там ведь не была проставлена дата. Но — уж как всё вышло, так и вышло. Да вышло-то — во многом благодаря тебе! Кабы не ты — тот часовой вмиг поднял бы тревогу. Что ты сделал с ним? У тебя есть какой-то особенный дар?

Талызин ничего не ответил — только опустил голову. И стиснул зубы так, что сам ощутил: на скулах его заиграли желваки.

— Ну, да ладно! — Зубов слегка хлопнул его по плечу. — Твой дар — это не моё дело. Главное — месье Леблан своё обещание сдержал: император наш сделался другим. И никому из тех, кто присутствовал при его преображении, он навредить не сможет, даже если захочет. Французский лекарь о том сказал мне сразу — чтобы я не упустил случай стать свидетелем. А, впрочем, — он беспечно взмахнул маленькой рукой, затянутой в белую перчатку, — император теперь переменится самым решительным образом: самодурствовать перестанет. Леблан это пообещал твёрдо. Да и то сказать: гвардия ведь могла бы и ещё один поход на Михайловский замок устроить, окажись иначе!

Талызин подумал: а вспомнят ли хоть что-то все те, кто участвовал в этом походе? Или, может, его одного не посетило забвение — благодаря его дару? А прочим заговорщикам чернокнижный обряд лейб-медика отшиб память так же, как и самому императору Павлу? Платон же Зубов продолжал тем временем говорить:

— Конечно, цесаревичу Александру теперь придётся повременить с тем, чтобы занять престол. Ну, да он молод: ему в минувшем декабре лишь двадцать три года сравнялись. Он ещё своего дождется! И не смотри на меня так сумрачно, Петя! Мы сотворили благо для всех: и государство избавили от тирании, и царя-безумца излечили от сумасшествия. Порадуйся тому!

И с этими словами Зубов, развернувшись на каблуках, двинулся от Михайловского замка прочь. Петр Александрович проводил его взглядом — и заметил, что на некотором отдалении от князя бредет кое-кто: понурившись и словно бы с трудом переставляя ноги. На миг понурый человек обернулся, и Талызин тотчас его узнал. То был штабс-капитан Яков Скарятин, почти наверняка спасший ему жизнь минувшей ночью. Петр Александрович хотел было догнать Скарятина: спросить, забрал ли он после всего свой шарф — а заодно и позвать его к себе в секунданты, если князь Яшвиль, паче чаяния, всё же осмелится прислать вызов. Но — в карауле у Михайловского замка по-прежнему стояли его преображенцы, и Талызин не мог их бросить без распоряжений. И подумал: «Если что, позову Яшу в секунданты позже».

Но — звать никого не пришлось: Владимир Михайлович Яшвиль предпочел забыть о своей стычке с генерал-лейтенантом Талызиным. Хотя, может, с ним случилась и подлинная потеря памяти. Да и Талызин старался о той мартовской ночи не вспоминать — и ему это почти что удавалось.