А Талызин догадался тем временем, кто сейчас приближается к ним.

— Платон… — пробормотал он.

И, конечно, не ошибся: то был светлейший князь Зубов — Платоша-резвуша, как называла его когда-то императрица Екатерина Алексеевна. Платон Александрович, одногодок Талызина, хитрый и тщеславный, был генерал-лейтенанту если не другом, то довольно близким знакомым. И — ему даже стараться не пришлось, дабы уговорить Зубова принять участие в затерянном предприятии. Платоша прямо-таки с восторгом воспринял сделанное ему предложение: помочь в устранении Павла с российского трона.

Однако теперь особого восторга на лице князя не читалось. В свете факелов, которые несли пришедшие с Талызиным гренадеры, видно было, что красивое лицо резвуши перекошено от страха и отвращения.

— Скажи им — пусть они отойдут! — сквозь зубы процедил он, едва очутившись подле Талызина и Аргамакова.

При иных обстоятельствах Петр Александрович и не подумал бы исполнять такое. Но сейчас не время было считаться — кто кем командует. И Талызин повернулся Аргамакову:

— Александр Васильевич, расставьте наших солдат возле всех входов и выходов замка! И проинструктируйте их, как им надлежит охранять императора.

Это не была ирония: большинство рядовых лейб-гренадер считало, что именно для охраны государя они и пришли к Михайловскому замку.

Аргамаков кинулся исполнять приказание, и, едва он отдалился на десяток шагов, как Зубов горячо заговорил:

— Петя, послушай! Я ведь делал всё, о чем ты меня просил: шпионил для тебя, выведывал всё, что ты хотел знать. Разве не так?

— Порой даже больше, чем я хотел знать. — Талызин искривил губы в усмешке, вспомнив про два манифеста Трощинского, о которых ему поведал Платон Александрович.

— Ох, да брось! Брось! — Князь дважды взмахнул затянутой в лайковую перчатку маленькой рукой. — Я исполнял все твои просьбы. А теперь прошу тебя исполнить мою. Пусть это — с общим планом вразрез, но ты должен пойти с нами в замок. Обещаю: граф Пален не узнает о том, что ты нарушил его указания!

Петр Александрович чуть было не хмыкнул насмешливо при последних словах. Если и была вещь, которая менее всего на свете волновала его в тот момент, так это — мнение графа фон дер Палена о его, Талызина, действиях. Но он сдержался и только спросил насмешливо:

— А лишним я там не окажусь? Как-никак, там будет твой брат Николай. А он один всю замковую лестницу займет!

— Да черт бы их подрал — и Николая, и остальных! — В голосе Зубова звучала такая ярость, какой Талызин от «резвуши» никак не ожидал. — Упились все, как свиньи! Будет просто чудо, если они с этой самой лестницы не сверзятся. И Николай — первый среди всех!

Талызину сильно хотелось подпустить Зубову шпильку: от самого князя на версту разносился аромат «Вдовы Клико». Но, правду сказать: Платон при этом не заплетался ни ногами, ни языком.

— Хорошо, — кивнул Петр Александрович.

И даже в неверном свете факелов в руках отдаляющихся солдат было видно, какое облегчение отобразилось на лице князя.

Тем временем часовые из преображенских гренадер были выставлены у всех дверей Михайловского замка. А поручик Сергей Марин, который в эту промозглую ночь командовал в замке внутренним караулом, беспрепятственно пропустил всех новоприбывших внутрь. И заговорщики — безмолвные, старавшиеся не громыхать сапогами и не бряцать оружием, — пошли по коридорам и лестницам, ведшим в направлении покоев государя.

Аргамаков шел впереди — указывал дорогу, а Талызин замыкал шествие. И видел, что из тех, кто покидал его квартиру часом ранее, с ними шло не более полутора десятков человек. Остальные, надо думать, рассеялись по дороге: разбрелись по Летнему саду или уснули прямо на холодной земле. И сокрушаться по этому поводу было теперь бессмысленно.

Талызин отмечал мимоходом: стены коридоров, по которым они проходили, были выкрашены в тот же диковинный цвет, что и весь замок — в розово-желто-красный оттенок, какой, по слухам, имели перчатки Анны Гагариной, фаворитки императора. Той самой, из-за непочтительной шутки о которой был разжалован в рядовые и получил тысячу шпицрутенов штабс-капитан Кирпичников. Но теперь, в свете факелов, эти стены приобрели терракотовый оттенок — как у Меншикова бастиона Петропавловки.

И, стоило только Петру Александровичу подумать о крепостных застенках, куда все они запросто могли загреметь завтра поутру, как в очередном коридоре, куда вышел ведомый Аргамаковым отряд, возник часовой. И выкрикнул грозно:

— Стой, кто идет?

«Пойманы», — только и подумал Талызин.

Заговорщики числом — больше десятка человек — замерли перед одним-единственным солдатом. Тот был пожилым, с изможденным лицом, покрытым беловатыми округлыми рубцами, как от ожогов, и седоусым — хотя крепко сложенным и рослым. Последнее, впрочем, в схватке с численно превосходящим противником не дало бы ему ровным счетом никакого превосходства. Однако у пожилого охранника было ружье; одного выстрела оказалось бы достаточно, чтобы выдать присутствие непрошеных посетителей и погубить всё дело. Аргамаков, которому следовало бы взять инициативу в свои руки, растерянно молчал, да и все остальные будто лишились дара речи.

Между тем часовой по очереди оглядывал визитеров, чьи лица, пунцовые в свете озарявших коридор факелов, наверняка доверия не внушали. Но видел он явно не только лица. Заметил он и генеральский мундир красавца Платона Зубова, усыпанный бриллиантовыми звездами орденов; разглядел орден Святого Андрея Первозванного на генеральском же мундире Николая Зубова, который едва ли не на голову превосходил ростом всех своих товарищей; усмотрел золотое шитье и золотую филигрань на эфесах шпаг. И от этого зрелища пожилой солдат всё никак не решался поднять тревогу. Преградив путь незваным гостям своим ружьем, он так и застыл в этой картинно-уставной позе.

Впрочем, во всём: в фигуре часового, в его слегка расслабленной осанке, в том, как нелепо и неуместно выглядела на его голове введенная Павлом прусская косица — явно просматривалось что-то от неподавленной памяти прежнего царствования.

«Да ведь он из бывших гренадер Екатерины! — сообразил Талызин. — А потом он был в Альпах — воевал под началом Суворова, вот что! И на лице у него — следы обморожения».

Талызин — ловко, никого не толкнув, — в один миг перебрался в авангард маленькой колонны. А затем встал так, чтобы между ним и пожилым гренадером не осталось никаких препятствий. И главное — чтобы другие заговорщики не могли видеть его собственного лица. А, главное, чтобы сам он мог не только видеть застывшего в нерешительности часового, но и словно бы проникать во все его мысли.

2

Если бы рядового, стоявшего на часах в Михайловском замке памятной ночью с 11 на 12 марта 1801 года впоследствии попросили рассказать о том, что именно он тогда видел, то бедняга скорее предпочел бы, чтобы бы его прогнали сквозь строй, чем согласился бы признаться. Ибо, признайся он — и была б ему прямая дорога в сумасшедшие палаты.

Два года тому назад он со своим полком оказался в заграничном походе — под водительством Александра Васильевича Суворова, графа Рымникского. И побывал с ним вначале — в Италии, а затем — в Швейцарии, куда пришлось пробираться через покрытые снегом и льдами Альпийские горы. Каким чудом он уцелел тогда? Только Божьей милостью — да благодаря заботам графа Александра Васильевича. И как же тяжко было после того возвращаться домой, зная, что австрияки всех их надули, обвели вокруг пальца: не дали соединиться в Швейцарии со своими, позволили французу разбить армию генерала Римского-Корсакова, на соединении с которой они так торопились!

Но это было еще что! Втрое тяжелее оказалось узнать потом, в мае прошлого года, что Александр Васильевич, не вынеся напряжения швейцарской кампании и внезапной опалы государя, скончался. И вот теперь генералиссимус, будто бы похороненный в Александро-Невской лавре, был здесь, рядом с ним. Стоял, вертел головой, осматривался — по своему обыкновению. Пока не увидал его — всего лишь солдата своей армии, к которому он один-единственный раз обратился на перевале Сен-Готард, воскликнув при виде того, как тот ухватисто спускается с обледенелого уступа, обмотав сапоги рогожей: «Молодцом! Надо и другим солдатушкам сказать, чтобы сделали так!».