И, заметив его, стоявшего теперь на часах в замке неблагодарного императора, сгубившего великого полководца, Суворов перестал крутить головой. Щуплый, невысокого росточка, с остреньким носом и пронзительным взглядом голубых глаз, он смотрел теперь прямо на него — одного из своих чудо-богатырей. И вся его фигура, всё морщинистое лицо выражали доброту и благостный покой. А потом Суворов мягко, по-стариковски, улыбнулся, подошел к нему и потрепал его по плечу. И негромко произнес кое-что — кое о чем его попросил.

Пожилой гренадер будто и не видел, что всё это время в лицо ему глядел, не отрываясь, рослый плечистый генерал с широкими татарскими скулами. И невдомек ему было, что именно генерал этот проговорил едва слышно:

— Пропусти нас, братец! Ты же видишь, куда мы идем.

И от этой сказанной шепотом фразы словно эхо прошло по коридору Михайловского замка. Заговорщики разом вздрогнули, а пожилой гренадер направил в пол дуло своего ружья и воскликнул — с благоговением в голосе:

— Проходите, ваше высокопревосходительство!..

И снова маленькая колонна двинулась вперед. Никто из заговорщиков (ну, или почти никто) не уразумел, что произошло; возникла видимость, что обращение свое пожилой гренадер адресовал одному из них. Да и некогда им было о том размышлять. Уже через минуту они все оказались у подножия длинной винтовой лестницы, что вела в прихожую, предварявшую спальню императора.

Заговорщики начали подниматься. Но лестница была длинной, и дело шло не споро: Платон Зубов не погрешил против истины, когда сказал, что участники дела нетвердо держались на ногах той ночью. Так что Петр Александрович успел еще пару раз оглянуться по пути — хотел еще раз увидеть гренадера, переходившего с Александром Васильевичем Суворовым через перевал Сен-Готард. И удостовериться, что бедняга очнулся от наведенного на него мо́рока. Если он, генерал-лейтенант Талызин, и ощущал угрызения совести тем вечером, то это было именно теперь — когда он обманул старого солдата. Хуже, чем просто обманул: сыграл, как император Павел играл на своем флажолете, на любви пожилого гренадера к его командиру.

Однако не один Петр Александрович поминутно оглядывался. Князь Зубов, шедший одним из первых, тоже раз пять или шесть поворачивал голову. И всматривался в лицо Талызина — с опаской и удивленьем, словно бы отыскивая признаки какой-то загадочной болезни, неведомой никаким докторам. Петр же Александрович делал вид, что этих его взглядов не замечает. Он понял: князь Платон углядел-таки, что происходило с его, Талызина, лицом в те минуты, когда он воздействовал на часового. И оставалось только радоваться, что Зубов проявил выдержку — не выказал вслух тех чувств, какие мог вызвать у него видоизменившийся лик приятеля. А потом чужой облик пропал сам собой. Талызин знал: иллюзорно придавать себе черты другого человека он может лишь на срок, не превышающий полутора минут. Будь это время протяженнее — и ему в одиночку не составило бы труда исполнить то, что его спутники намеревались сделать теперь всем скопом.

Но вот — семьдесят с лишком ступеней винтовой лестницы были, наконец, пройдены. И заговорщики вступили в спальню императора.

3

Зашли они туда не все. Во-первых, покои Павла Петровича, хоть и просторные, не предназначались для стольких визитёров разом. А, во-вторых, большая часть действующих лиц отнюдь не жаждала выходить на авансцену. Порог Павловой спальни переступили только братья Зубовы, Беннигсен, Яшвиль, Татаринов, Герцфельдт, Талызин и его бывший сослуживец Яша Скарятин. Последний, поняв, что идет в арьергарде, плотно прикрыл за собой дверь.

Быстро оглядевшись, Талызин увидел бело-золотые панели на стенах, украшенные голландскими пейзажами; стол красного дерева налево от двери; портрет Фридриха Второго, а также изображавшую этого же правителя керамическую статуэтку на столе (такую скверную, что она казалась почти гротескной); и, наконец, маленькую походную кровать справа от входа. Она была разобрана, однако пустовала.

— Ушел, ушел! — в панике зашептал Яшвиль. — Услыхал, что мы идем, да и сбежал!..

— Как же он мог сбежать? — В голосе Платона Зубова, старавшегося говорить уверенно и надменно, в своей обыкновенной манере, промелькнула всё же легкая дрожь. — Здесь только две двери. Через одну вошли мы, а другая ведет в зал, за которым — покои императрицы. И её — в смысле, дверь, — он давно уже приказал снаружи заставить мебелью.

Если бы императрица Мария Федоровна проведала о том, сколь подробно все осведомлены о тонкостях её взаимоотношений с супругом, она бы, наверное, сгорела со стыда!

— Выходит, он здесь, — пробормотал Беннигсен, а затем, оглянувшись на впавших в ступор сотоварищей, рявкнул на них: — Так ищите же его!

Заговорщики стали кружить по спальне, поднимая занавеси, шаря ножнами шпаг под кроватью, и даже заглянули под стол. Самодержца, однако, нигде не было. И Талызин, видя, что поиски их бесплодны, ощутил даже что-то вроде успокоения: вся затея, похоже, сорвалась!

— Мы пропали, мы пропали! — Яшвиль, пытаясь не разрыдаться, с такой силой стиснул кулаки, что на его ладонях, куда вонзились длинные ухоженные ногти, выступила кровь. — Он наверняка уже ведет сюда своих гатчинцев!..

И тут — сам черт помог: Беннигсен случайно сдвинул в сторону большой каминный экран с изображенными на нем сценами псовой охоты.

— Ба! — воскликнул барон.

И все, проследив направление его взгляда, увидали торчавшие из-под каминного экрана тощие голые ноги.

Восемь шпаг были выхвачены из ножен почти синхронно. Только Талызин слегка замешкался — словно полученный от императора Аннинский крест на шпажном эфесе заставил его чуть помедлить. Да и к императору приблизились всего двое: Платон Зубов и Беннигсен. Отодвинув окончательно экран, они выставили всем на обозрение маленького, облачённого в ночную рубашку, встрепанного человечка, чье тело мелко подрагивало, а подмышки источали сильнейший запах пота. Губы несчастного беспрерывно шевелились. То ли он бормотал молитву, то ли пытался звать на помощь. А, может, он собирался с духом, чтобы потребовать ответа у непрошеных гостей: что делают они в его спальне?

— Вы более не император, — с явным удовольствием выговорил князь Платон, а затем — во многом для того, чтобы еще послушать свой звучный баритон, — прибавил: — И вы арестованы.

— Арестован? — сказал (даже не сказал: просто проартикулировал) напуганный до смерти Павел Петрович. — По чьему приказанию?

Каким-то образом Платон Зубов эти еле слышные слова разобрал. И, по-прежнему наслаждаясь звучанием своего бархатного голоса в стенах императорской опочивальни, ответил:

— По приказанию недовольной вами нации.

— Ну, ладно, — вмешался Беннигсен. — Довольно разговоров, князь. Доставайте бумагу!

Нехотя умолкнув, Платон Александрович вытянул из кармана составленный Трощинским манифест.

— Пожалуйте к столу! — Леонтий Беннигсен сделал театральный жест, но император, не имея сил подняться с пола, только замотал головой. — Помогите ему, — обратился барон к остальным.

Яшвиль и Татаринов подхватили самодержца под руки и попытались придать ему вертикальное положение. Однако ноги императора подкашивались, и к столу его подтащили волоком — как мешок с сеном. При этом Яшвиль, мстя за пережитый им недавно страх, сильно ткнул Павла Петровича эфесом шпаги под ребра; самодержец только охнул, но не рискнул произнести хотя бы слово протеста.

«Он рассчитывает, что ему оставят жизнь», — понял Талызин — и содрогнулся; уж он-то хорошо понимал, что этому не бывать. На него нахлынули жалость и раскаяние — поздние и бесполезные.

Между тем Павла, не нанося ему более оскорблений действием, подвели к высокому вольтеровскому креслу, что стояло подле письменного стола, и усадили в него. А затем развернули перед ним на украшенной янтарем столешнице исписанный свиток: манифест об отречении.

— Извольте поставить вашу подпись, — вновь заговорил Платон Зубов, и, обмакнув в чернильницу белое гусиное перо, протянул его низвергаемому государю. — Вот здесь…