— Он ранен в грудь навылет! И кровотечение очень сильное!..

— Сделай ему из чего-нибудь тугую повязку! И нам надо отсюда выбираться.

Говоря это, Николай ещё раз выстрелил по окну башни, и только после этого перевел взгляд на Александра Павловича. Цесаревич так и продолжал сидеть на ширме — взирая на их компанию в полном ошеломлении. И неясно было, что удивляет его сильнее: их мундиры красных улан или диковинные пистолеты у них в руках.

Впрочем, Самсон тут же вскинул кирасирский мушкетон, который он до этого использовал как костыль. И, балансируя на здоровой ноге, сделал из него единственный выстрел в сторону входа в башню. Но все это было, конечно — что решетом воду носить.

И Николай обратился к цесаревичу:

— Ваше высочество, слезайте на землю! А потом ложитесь ничком и лежите, пока я не скажу, что нужно подниматься и бежать.

И Александр Павлович — следовало отдать ему должное! — дураком себя не показал. Не споря и не задав ни единого вопроса, он сделал то, что ему было велено. А едва он освободил ширму, Николай развернул её — к ней не прикасаясь руками, после чего таким же манером снова поднял в воздух. И метнул опустевший летучий корабль в сторону того окна башни, из которого по ним стреляли. От души метнул — не пожалел сил. И, уж конечно, не промахнулся.

А потом, раньше, чем стих звон разлетевшихся вдребезги оконных стекол и треск высаженных рам, он сунул обратно в кобуру свой «ТТ». И сделал шаг к ещё одному предмету,позаимствованному из китайской коллекции княгини Щербатовой: к большой ракете для фейерверка, загодя установленной на земле. Увы, привычных и гораздо более удобных ракетниц в этой Москве не имелось. Но зато у бывшего старшего лейтенанта госбезопасности оставался при себе коробок спичек производства калужской фабрики «Гигант». Так что — поджечь фитиль шутихи никакого труда ему не составило.

Настало время — нравилось это Николаю или нет — подать условный сигнал той группе, которая должна будет прикрывать их отход.

3

Ракета взмыла в ночное небо, шипя и отчаянно плюясь оранжево-красными искрами. Она осветила и Лару, которая изорвала на полосы свою шелковую мантилью и перетягивала грудь Кедрову; и побледневшее лицо Мишки, кусавшего губы, но не издававшего ни единого стона; и светившиеся темным азартом глаза Самсона, который подобрал с земли Мишкин пистолет и готовился стрелять по кирасирам, что теперь бежали к ним от входа в башню. Однако, если Скрябин с подсчетами не ошибся, в обойме этого пистолета оставался всего один патрон.

Николай повернулся к цесаревичу:

— Ваше высочество! Как только я крикну «Янус!», вскакивайте с земли и бегом за мной — след в след!

В следующий момент Давыденко сделал единственный выстрел по приближавшимся кирасирам, один из которых упал, а остальные пригнулись. Самсон тут же нажал на курок вторично, но, как и следовало ожидать, раздался только сухой щелчок, который вновь напомнил Скрябину о метрономе. Зато звуки стрельбы донеслись оттуда, где расположились их рекруты. И, хотя их залп из уланских карабинов был не прицельным, а просто отвлекающим, он принес результат: французские вертухаи остановили свое продвижение — залегли.

Николай тут же кинулся к Мишке: подхватил его справа, поднял с земли и закинул одну его руку себе на шею. А Самсон, сунув пистолет с опустевшей обоймой прямо себе за пояс, бросился поддерживать Михаила слева. Но его тут же отодвинула в сторону Лара:

— Самсон, про ногу свою не забудь! — Похоже, они с Давыденко успели уже перейти на «ты». — Возьми лучше ружье и опирайся на него. Нам сейчас бежать придется!

И она, шагнув к Мишке, подставила ему плечо. А Скрябин, даже не поворачиваясь к Александру Павловичу, крикнул:

— Янус!

После чего бросился бежать, увлекая за собой Мишку — практически таща его на себе, хоть Лара и поддерживала раненого с другой стороны. Самсон, опиравшийся на ружьё, весьма бодро поковылял с ними рядом — почти не отставал. Да и за спиной у себя Скрябин слышал негромкий топот бегущего цесаревича, который, как ему и было велено, держался у Николая за спиной.

Сверху по ним больше не стреляли: вероятно, китайская ширма сработала как этакая горизонтальная гильотина. Скрябину не очень приятно было думать, что творится сейчас за окном, по которому он выпустил свой метательный снаряд. Однако и злорадство по этому поводу он испытывал: французы-то намеревались наутро гильотинировать наследника российского престола, так что пусть уж теперь не обижаются!

Тут Самсон выкрикнул:

— Справа!

И Николай услышал его возглас даже за выстрелами из карабинов, которые всё ещё производили новобранцы отряда «Янус». Но, как видно, кирасиры, что находились у входа в башню, уже уразумели, их противники палят как придется, наугад. Когда Скрябин повернул голову направо, то увидел: французы, которые залегли, когда началась пальба, теперь поднимались с земли. И один из них вскидывал свой мушкетон.

И Николай понял: прежний план ещё раз придется менять. Тем более что конных стражников поблизости всё равно не просматривались.

Он хорошо помнил, в каком месте Большой Сухаревской площади оставил накануне связанные между собой бревна. Да и в темноте он видел очень хорошо. Так что — он дернул связку брёвен на себя, даже не останавливая бега. Благо, она была не слишком массивная — состояла всего лишь из пяти оструганных столбов, как мысленно назвал их Николай. А узел, которыми они были связаны, он умышленно сделал нетугим — с таким расчётом, чтобы тот легко развязывался, если вдруг не получится канат разрезать.

Перевязь на бревнах Скрябин размотал ещё на полдороге. И первый из довольно толстых стволов ударил точно в середину туловища того чересчур шустрого стрелка, который первым поднялся с земли. Но остальные орудия Николай использовал более простым способом: просто швырнул их все вместе на тех кирасир, что оставались возле входа в башню, да ещё и проутюжил их сверху. Вообразил себя на танке, у второго вместо гусениц — бревна.

Скрябин услышал, как позади него издал изумленный возглас цесаревич Александр — явно видевший, что произошло. Но — оборачиваться к нему Николай не стал. Они все вместе повернули на Сретенку и чуть замедлили ход: больше их никто не обстреливал. Мишка не жаловался и не стонал, но с каждым шагом дышал всё тяжелее. И Скрябин ощущал, как его собственная форменная куртка становится горячей и влажной там,где она соприкасалась с повязкой на груди его друга. Шелковое кружево от Лариной мантильи явно не годилось для того, чтобы останавливать кровь.

Но задерживаться, чтобы наложить другую повязку, они не могли. Неизвестно было, сколько всего стражей имелось у цесаревича Александра, и кто из них оставался ещё живым и боеспособным — готовым пуститься за ними в погоню.

— Впереди — трос! — проговорил Николай, первым увидевший устроенную по его приказу преграду. — Наклоняемся!

Он обернулся посмотреть, понял ли его Александр Павлович, но тот уже двигался почти в полуприседе: готовился поднырнуть под заграждение.

Вот тут-то новый преследователь и объявился.Причем был это не французский солдат. Николай даже сморгнул пару раз изумленно, когда увидел, кто спешит за ними по пятам. И в первый миг решил: с ним сыграл злую шутку тот сумрак, в который была погружена Сретенка. Но нет: незнакомец — громадного роста мужик — сделал ещё пару шагов вперёд. И Скрябин понял: он все разглядел правильно!

Хотя, собственно говоря, удивляться-то как раз и не стоило — с учётом того, какое мероприятие намечалось у французов на завтра. Ведь наверняка император Наполеон желал, чтобы всё прошло без сучка, без задоринки. Вот и послал главного мастера будущего действа сюда — быть может, для того, чтобы тот загодя произвёл все необходимые замеры. Заплечных дел мастера — это Николай понял, когда разглядел красную палаческую шапку-капюшон на голове здоровяка и жилетку такого же цвета, а ещё — его толстенные ручищи, которые выглядывали из-под закатанных рукавов полотняной рубашки. Этот господин явно чтил старые традиции в одежде для представителей своей профессии — не желал уподобляться франту и щеголю Шарлю-Анри Сансону, который казнил Людовика XVI и Марию-Антуанетту.