Их было десять, может, двенадцать. Мальчишки и девчонки — я не мог точно определить возраст в этом полумраке, но все они были худыми, грязными, одетыми в лохмотья. Сидели на корточках или на полуразвалившихся ящиках, грея руки у огня. Кто-то спал, свернувшись калачиком за котлом. Там были накиданы тряпки, словно кто-то оборудовал спальные места в бомж-отеле.

Да уж… Мёртвая котельная — место однозначно гиблое, но лучше так, чем под пронзающим одежду ветром на холоде.

Когда мы вошли, несколько голов повернулись в нашу сторону.

— Огрызок вернулся, — сказал кто-то безразлично. — И Косой с ним.

— Жрачку принесли? — спросил другой голос, с надеждой.

— Не, — ответил Косой. — Не повезло. Нас чуть не поймали.

— Чёрные? — спросил тот же голос.

— Ага. Еле ушли.

— Повезло вам, — сказал кто-то из темноты. — Троих наших сегодня забрали. Прямо днём.

— Троих? — Косой вздрогнул. — Кого?

— Паука, Чёрта и Малого.

В наступившей тишине было слышно, как потрескивает огонь.

Я молчал, наблюдая. Всё это было странно, чуждо, но в то же время — до боли знакомо. Бездомные дети, холод, голод, страх перед теми, кто может схватить и увезти неизвестно куда. В моём мире это тоже было. Может, не такие стены, не такие «чёрные», не такие «Дикие Земли», но суть — та же.

— Садись, — сказал Косой, кивая на место у огня. — Грейся. Я свою одежду заберу.

Я снял его куртку, отдал. Косой ушёл куда-то в темноту.

Мне уступили место. Я опустился на корточки перед топкой, пробравшись поближе. Большая чугунная дверь-задвижка болталась на одной петле, на металле в неярком свете отчетливо виднелось клеймо завода, совершенно мне не знакомое.

Тепло обожгло ладони. Я сидел и смотрел, как пляшут языки пламени, как тлеют угли, рассыпаясь красными искрами в огромной, похожей на пасть, топке. Где-то за спиной перешептывались, кашляли, вздыхали. Я наблюдал, слушал. Мне нужны были сведения об этом мире. А сейчас я мог получить их только от этих несчастных детей.

— … артель зачастила, — донеслось до меня. — Ещё на прошлой неделе всего одна облава была, а на этой уже третья.

— Да, говорят, нормы подняли. В два раза больше отлавливать нужно.

— Зачем так много?

— А кто ж знает. Говорят, в Диких Землях что-то творится. Люди там мрут сотнями. Вот и нужны новые.

— А что творится-то?

— Да поди разбери. Что-то страшное. Что-то грядет. Все говорят об этом. Я слышала сегодня на базаре.

— На базаре тебе правду скажут…

— А кто скажет?.. Вот и помалкивай. Сам не чувствуешь, что ли?

Мне показалось, что этот разговор здесь вели не в первый и не в последний раз. И каждый раз на одни и те же вопросы, были одни и те же ответы. Слишком уж веяло от этого разговора безысходностью.

Тишина. Кто-то всхлипнул.

Я смотрел на огонь, и внутри меня поднималась тяжелая, холодная злость. На этих чёрных. На этот мир, который «жрёт» детей без разбора.

Подошел Косой, протянул мне мою куртку. Сам он уже был в каких-то обносках, но явно других, сухих.

— А меня сегодня Огрызок вытащил, — вдруг сказал Косой. — Я бы сдох. А он меня вытащил. А потом ещё раз, когда чёрные пришли. Спас.

Косой говорил, словно хвастался. Странно это звучало, но, похоже, ему очень хотелось высказаться. Главное, чтобы лишнего не наговорил.

— Заливаешь, — сказал кто-то равнодушно.

— Нет, ты послушай, — Косой говорил громче, чем следовало. — Он меня из воды вытащил. Лёд трещал, а он полз, и доски кидал, и петлю из кофты сделал. А потом, когда чёрные пришли, он меня за собой повёл, и в сток залез. Он меня спас! Говорю же!

В тишине, которая наступила после его слов, я чувствовал, как в меня упёрлись взгляды. Десяток пар глаз — усталых, голодных, но очень внимательных.

— Но это какой-то не наш Огрызок, — продолжил Косой, поднявшись на ноги и отойдя от меня на шаг, и голос его стал тише, но от этого только весомее. — Будто и не Огрызок вовсе.

Все замерли.

Приехали… Не успел попасть в новый мир и уже попал в неприятности. Сейчас разоблачат попаданца… А кто знает, может, здесь с этим строго?

Я сидел, глядя в огонь, и чувствовал, как напряжение сгущается в воздухе. Десять пар глаз смотрели на меня. Десять пар глаз, которые ждали ответа.

А я собрался, сжался, как пружина, готовый действовать, если нужно.

В тишине кто-то кашлянул.

— В смысле — не Огрызок? — спросил голос. Медленный, вкрадчивый. В нём чувствовалась власть и угроза.

Я повернул голову. Говоривший сидел в тени, ближе к стене, но я видел его — старше остальных, лет шестнадцати-семнадцати, с острым лицом и тёмными, цепкими глазами. Он смотрел на меня пристально, изучающее.

— О чем ты, Косой, вообще базаришь?

Тишина в котельной стала такой плотной, что, казалось, произнеси слово, и оно материализуется, повиснет перед лицом округлым облачком пара.

На меня смотрели кто с любопытством, а кто с настороженностью. Но этот взгляд — из полутьмы, от стены — был тяжелым, изучающим, как у следователя, который уже составил обвинение и теперь ждёт только признательных показаний.

Я так и сидел, стараясь не совершать резких движений.

Даже мелкие хищники могут агрессивно отреагировать на резкость. А эти беспризорные дети давно научились быть хищниками в своей среде. Для более крупных представителей вершины пищевой цепочки, они — жертвы. Но внутри своей стаи… тут роли давно поделены и сейчас я видел, что мной заинтересовался вожак.

Я сразу понял: это тот, чьё слово здесь веское. Я таких в своей секции видел не раз. И распознавал сразу. Это не сложно. Просто нужно посмотреть, кто, как и с кем общается. В любом подростковом коллективе рано или поздно появляется лидер. Не тот, кого назначают, а тот, кого признают. Иногда, критерий — сила, иногда — ум, порой — просто характер. Этот, судя по тому, как он сидел в тени, наблюдая за всеми, был именно таким. Он не суетился, не выкрикивал приказы, не демонстрировал власть. Он просто был здесь, и все это знали.

У него мог быть и заместитель, который часто выступал первой скрипкой: наехать, подколоть. Но сейчас… сейчас я чувствовал, что говорит именно вожак. И это значило только одно — его подозрения на мой счёт весьма серьёзны. Из этих предположений мне и следовало действовать.

— Косой, — сказал вожак медленно, не сводя с меня глаз. — Чё такое базаришь?

Косой замялся, поёжился. Похоже, только сейчас понял, что сказал лишнего. Но отступать было поздно.

— Да просто… — он пожал плечами, стараясь говорить небрежно. — Как подменили нашего Огрызка. Сам знаешь, какой он… ну, дурак дураком. Вечно дерганый какой-то. А тут вдруг…

Он запнулся, виновато покосился на меня.

— Ну, говорит — сделай то, сделай это. И в сток полез, и меня за собой потащил, и дыши, говорит так… И уши растирай… и про одежду… Я вообще ничё не понял, отвечаю.

Косой усмехнулся, но в его усмешке не было подвоха. Он действительно не понимал, что натворил. Просто говорил, как есть, бесхитростно, по-детски. Может даже чуть заискивал перед вожаком.

— Наверное, башкой приложился, — добавил Косой, разводя руками и усмехаясь. — Да что-то там щёлкнуло. Дело нехитрое, бывает.

Парень из тени не сводил с меня взгляда. Я буквально чувствовал его тяжесть.

— Эко ты, Огрызок, — сказал он наконец, обратившись ко мне. В голосе его не было угрозы, но и дружелюбия тоже не было. — Герой, молодец. Косого вытащил, от чёрных увёл. Это хорошо.

Он помолчал, словно взвешивая слова.

— Конечно, расти, грубеть нужно. Не то загнёмся мы тут быстро. Только вот… как ты так соображать-то вдруг начал? — в голосе появилась лёгкая, едва заметная насмешка. — Секретом не поделишься?

Я молчал, глядя на него. Я понимал, что происходит. Косой случайно подставил меня, скорее всего, сам того не желая. Для него всё было просто — знакомый пацан вдруг стал вести себя иначе, и он сказал об этом вслух, как о погоде или о том, что сегодня холодно. А для кого-то… для кого-то это был повод задуматься. Похоже, вожак опасается чего-то, и похоже, не напрасно. А мое поведение столь решительно не вписывалось в стандартную картину, что это не могло не насторожить.