И ещё — я чувствовал нечто знакомое. Ту самую вибрацию, которую ощутил, когда держал в руке кристалл. Такую же, но в сотни раз сильнее. Похоже, всему виной — Прана. Она буквально сочилась из этого человека, наполняя воздух вокруг него. Даже с другой стороны улицы я ощущал это.

Стезевик прошёл мимо, так и не взглянув в нашу сторону. Люди расступались перед ним, как вода перед бульбом танкера. Стезевик шёл с какой-то внутренней, спокойной уверенностью, отчего казалось что он очень важная птица.

Когда он скрылся за поворотом, Гриша выдохнул.

— Пронесло, — сказал он. — Если б он нас заметил, мог бы и вопросы задать. А стезевики вопросы задавать умеют. Неприятные.

Он передёрнул плечами, встряхнувшись словно мокрый пёс, и пошёл дальше, увлекая меня за собой.

Я шёл и думал.

Это мир силы. Здесь кто сильнее — тот и выше. Стезевики — явная элита. Я видел это по поведению людей. Точно так же у нас на дорогах дешёвые машины стараются держаться подальше от шикарных авто, только бы чего не вышло. А такие, как мы — расходный материал. Но у меня есть Система… И первый ученик…

Я посмотрел на Гришу. Он шёл впереди, хромая. Я вспомнил, как он назвал меня Глебом при всех, при чужих. Для меня это было ещё одно имя в новом мире. А для него — поступок.

Перед глазами вдруг вспыхнули строки.

[Связь «Наставник — Ученик»: укреплена. Признак — публичное признание имени]

[Ученик: Григорий (Косой). Прогресс связи: 15%]

[Бонус наставнику: +20 Очков Наставления (за спасение ученика в драке + за укрепление доверия)]

[Всего: 35 ОН]

[Продолжайте Путь Наставника. До разблокировки Средоточия: 65 ОН]

Я смотрел на цифры и думал. Очки Наставления копились. Гриша менялся — медленно, почти незаметно, но менялся. А вместе с ним менялась и моя сила.

Нужно было думать дальше. Нужен план. Что всё это значит для меня? Что я могу дать Грише? Здоровье — восстановить его тело, научить правильно дышать, двигаться, защищаться. Благополучие — найти способ обеспечить его едой, одеждой, кровом. И боевые техники — те, что я знал, те, что мог адаптировать под этот мир и под это тело. Всё это принесёт мне бонус — Очки Наставления. А уже ими я смогу распорядиться для своего усиления.

Если раньше наставничество было для меня призванием, смыслом жизни — то теперь оно стало необходимостью. Без него я попросту не выживу.

Мы свернули в очередной переулок. Этот был уже не таким грязным и запущенным, как тот, где на нас напали. Здесь дома стояли аккуратные, с крашеными ставнями, пусть и слегка, но всё же отмытыми от копоти. Кое-где виднелись клумбы с засохшими цветами — видно, летом здесь было даже красиво.

Гриша остановился у одной из дверей — широкая деревянная, обитая ажурно вырезанными металлическими деталями, с маленьким окошком и шнурочком звонка, который нужно было дёргать, чтобы внутри зазвенел колокольчик.

— Надеюсь, она сейчас в духе, — пробормотал Гриша.

Он дёрнул за шнурок.

Где-то в глубине дома раздался мелодичный звон.

Мы ждали. Тишина. Потом шаги — медленные, шаркающие. Кто-то приближался к двери.

— Пусть она будет в духе, — прошептал Гриша.

Я смотрел на дверь, чувствуя, как болит тело, как тяжело дышать, как кровь всё ещё сочится из разбитых костяшек.

Шаги замерли.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

А потом дверь с тихим скрипом открылась.

На пороге стояла пожилая женщина и смотрела на нас немигающим птичьим взглядом. Вот только черты её мне были ой как знакомы. Да лицо чуть круглее, да кожа дряблая и висит на щеках, скулы немного шире, но общее сходство безусловно имелось. Сходство с той, чья гравюра покоилась в музыкальной шкатулке.

Уважаемые читатели, если вам все еще нравится история — большая просьба поставить Лайк. Для вас это пять секунд времени, а для книги — огромная помощь. Спасибо!

Я стоял на пороге, стараясь не выдать удивления.

Бабка смотрела на нас задумчиво, и в этом взгляде не было ни узнавания, ни интереса, ни злобы. Просто пустота. Или что-то, что я никак не мог прочитать.

Я быстро окинул её оценивающим взглядом. Пожилая, лет шестидесяти пяти — семидесяти. Лицо в мелких морщинах, кожа дряблая, по краям глаз «гусиные лапки». Но всё равно похожа. Только на гравюре женщина была молодой, красивой, с живыми, глубокими глазами. А эта… эта была тенью. Тем, во что превращает время и горе.

Но главное — она никак не отреагировала на меня. Может, я был для неё никем, а может, не узнала. Кто скажет, где блуждает её сознание, уничтоженное гибелью настоящего внука?

Затем её взгляд чуть сфокусировался, губы дрогнул и разошлись в лёгкой улыбке.

— Внучки пришли, — сказала она. Голос дребезжащий, но не злой. — Заходите, заходите, чего на пороге мёрзнуть.

Она отступила вглубь коридора, пропуская нас. Гриша шагнул внутрь, я за ним. Похоже, он знал правила: если приглашала, значит, можно заходить.

Внутри было тепло. По-настоящему, по-домашнему тепло. От этого тепла готовы были оттаять не только пальцы, но и душа. Коридор оказался узким, но аккуратным — полы крашеные, стены оклеены обоями с каким-то цветочным рисунком. Грязноватыми, но ещё способными выглядеть прилично. На вешалке висели пальто — женское тёмное, и детское маленькое, которого я сначала не заметил.

Детское.

Я отметил это про себя, но ничего не сказал.

Бабка прошла вперёд не оборачиваясь. Походка у неё была странной. В ней виделось что-то… текучее, словно она привыкла двигаться иначе, но годы и болезнь стёрли эту привычку. В движениях я заметил схожесть с тем, что уже видел сегодня совсем недавно. На улице, когда мы прятались от стезевика.

Чёрт! Да не может быть!

Бабка явно была непростой. И это едва заметно давящее на плечи чувство… и эта вибрация Праны. Слабая, совершенно лишённая силы, но ощутимая где-то на уровне подсознания.

Я присмотрелся.

— Заметил? — шепнул Гриша, подмигнув мне и едва заметно толкнув в бок.

Похоже, когда-то бабка была практиком. Низкой ступени, может быть, первой или второй. А потом что-то случилось. Возраст, травма, утрата силы, потеря внука.

Я не помнил таких впечатлений от чёрных на реке, но там был шок и быстрый побег — не до того, в общем.

Мы прошли в гостиную. Комната была небольшой, но уютной. Мебель — добротная, не новая, но изящная: тёмное дерево, резные ножки, бархатные обивки. На стенах — гравюры, не одна, а несколько. Я заметил их краем глаза, но не стал разглядывать.

— Проходите, проходите, — бабка указала на стулья. — Садитесь. Чего встали?

Гриша шагнул вперёд, чуть заискивающе улыбаясь.

— Бабушка, — сказал он, тонким голоском, словно в одно мгновение превратился в героя мультфильма. — Можно нам… ну, помыться? Мы это… замарались немножко. Привести бы себя в порядок…

Он развёл руками, показывая на свои лохмотья, на грязь, которая засохла коркой на штанах.

Странное дело, бабка словно не замечала, что мы избиты в хлам и вымазаны в крови. Похоже, её сознание, и впрямь, вычленяло только обрывки реальности.

Бабка долго смотрела на Гришу, и её взгляд вдруг стал мягче.

— Конечно, внучек, конечно, — сказала она. — Идите в ванную. Воды тёплой не жалейте. Марфа ещё натопит. Полотенца в шкафу возьмите.

Гриша облегчённо выдохнул и двинулся к выходу из гостиной. Я хотел последовать за ним, но заметил, как лицо бабки меняется.

Это произошло мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Теплота исчезла, глаза стали пустыми, отрешёнными. Она смотрела уже не на нас — сквозь нас, куда-то вглубь себя, туда, где, возможно, было что-то важное и очень болезненное.

«Приступ, — понял я. — Отключка от реальности»

Я не знал, как это называется в психологии или психиатрии, но видел, что бабка поменялась.

В моей секции был мальчишка, Ваня, у которого бабушка страдала диссоциативным расстройством идентичности. Он рассказывал, как она могла быть ласковой и заботливой, а через минуту — злой и подозрительной, не узнавая его. Это была не вина бабушки — это была болезнь. Но с ней нужно было уметь жить.