Училища — платные. Дорогие. Доступные только детям из богатых семей. А такие, как Гриша, как Кость, как остальные беспризорники, — для них путь стезевика закрыт. Даже если у них есть талант, даже если они готовы учиться и работать — у них нет денег. И никто не даст им шанса. Этим всё сказано. Всё, как обычно. Дикое расслоение общества и полная несправедливость к тому, кто стоит на самой нижней ступени. А когда и где было иначе? Ладно, было, но вопрос сейчас не о том. Но…

Но у меня есть Система.

Она не требует денег. Она требует только одного — наставлять учеников. Помогать им расти. Менять их жизни.

И чем глубже изменения — тем выше награда. А награда — это очки. А очки — это разблокировка Средоточия. А Средоточие — это путь к силе.

Я вдруг осознал, что Система, по сути, даёт мне то, чего нет ни у кого в этом мире. Возможность учить таких вот детей — без денег, без связей, без покровителей. И получать за это силу. Чем большему я их научу, тем больше сам буду в плюсе. А значит, смогу ещё больше. И кто знает, есть ли у этого передел. Грубо говоря, смогу подняться сам, подтяну за собой и учеников.

Сердце забилось быстрее.

Это было похоже на откровение. Я понял, куда меня ведёт этот Путь. Меня словно подталкивали к тому, чтобы создать что-то новое. Школу для тех, от кого все отказались. Место, где дети из трущоб смогут стать сильными. Где они смогут изменить свою жизнь, а может быть, и не только свою. Да, через сложности, голод холод и выживание, но я увидел этот путь так ясно, будто он был озарён ярким светом. Мечта. Несбыточная? Кто знает.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Как же давно не было у меня мечты. Наверное, последние несколько лет. Да, я работал, да, помогал подросткам, но, кажется, в какой-то момент утратил запал. Сейчас я чувствовал, что ко мне возвращается жизнь. Будто бы холод вокруг сковывал меня, а теперь плевать я на него хотел. Теперь мне многое по плечу.

Я расправил грудь и глубоко вдохнул. От прогорклого морозного воздуха запершило в горле, но я сдержал кашель. Посмотрел на Гришу. Он стоял рядом, тихонько ждал.

— Ладно, — сказал я улыбнувшись и хлопнув Гришу по плечу. — Идём.

— Ты чего, Огрызок? Чё такой довольный?

— Да так, — отмахнулся я, — просто размечтался немного.

Гриша, поджав нижнюю губу, понимающе кивнул.

Мы направились к выходу из переулка в сторону тихо шелестящей волнами вонючей речушки. Гриша шёл впереди, я — за ним, и вдруг…

— Тс-с-с, — прошептал он.

Я тоже услышал. Голоса. Из глубины того самого переулка, где мы находились. Один, два, три голоса.

Я заметил, как Гриша замер, вжав голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее.

И тут я увидел их. Трое. Парни — по виду такие же беспризорники, как и мы, но покрепче, покрупнее. Кепки-восьмиуголки на головах, одежда поношенная, но не такая рваная, как у нас. У одного даже что-то вроде пиджака — потрёпанного, замызганного, но всё же. У другого в руках была деревянная не то бита, не то дубинка — самодел какой-то, но внушительный.

— Огрызок, — сказал Гриша, и голос был едва слышен, дрожал, — попали мы, походу. Бежим…

Он дёрнулся, но из-за угла, оттуда, где начиналась набережная, вынырнула ещё одна фигура.

Крепкий, широкоплечий, с руками, похожими на брёвна. Он перегородил нам путь, уперев руки в бока.

— Куда собрались, шпана? — спросил он. Голос низкий, спокойный, почти ленивый. Но в этой лени чувствовалась сила. — Стоять, сказал.

Гриша дернулся вроде, но тут же замер, словно примёрз к земле.

Я огляделся по сторонам, оценивая ситуацию.

Пацаны явно агрессивно настроенные. Крепче нас. Ситуация так себе. Неприятная. Намерения у них точно не добрые. И их четверо — это серьёзное численное превосходство, в данной ситуации.

— Огрызок, — прошептал Гриша, — что делать-то?

Я не ответил. Мысли работали быстро, но простого выхода я пока не видел. Я смотрел на того, который был в пиджаке. Он вышел вперёд, встал напротив нас. Лицо острое, с мелкими, некрасивыми чертами, но глаза — цепкие, умные, оценивающие. Он смотрел на нас, как на добычу, которую уже поймали, и теперь решали — отпустить или прикончить.

— Вы, котельщики, ага, — пиджак даже не спросил, констатировал факт. — И что ж вы тут делаете? — он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как Гриша напрягся ещё сильнее. — Предупреждение было через наш район не ходить. Кость я предупреждал. Бивня предупреждал. Было такое? Не было?

— Было, — Гриша сглотнул. — Но мы…

— Молчать, — перебил пиджак. — Я не закончил.

Он обошёл нас по кругу, разглядывая, как товар на рынке.

— За нарушение — оброк платить полагается. Или я вас так отделаю, что Кость своих не узнает.

Смысл был понятен: заплатите — или будете биты.

— У нас ничего нет, — сказал Гриша. — Мы просто мимоходом. К Северной Заставе шли. Мы тут не задерживались, честно… работать не собирались.

Всё ясно. Районы поделены. Не в свой не суйся. Сразу не к месту вспомнилось: это мой город — район не мой. Я усмехнулся. Привет девяностые.

— Чё лыбишься, тощий? — пиджак повысил голос.

Гриша взглянул на меня с испугом. А я лишь перестал улыбаться.

— Он от страха, — пробормотал Гриша, — не серчай.

— Мне плевать, — пиджак остановился напротив.

Его взгляд впился в моё лицо. Челюсти сжались, того и гляди скулами кожу на щеках разрежет. А потом вдруг напряжение спало. Пиджак улыбнулся, криво, недобро. Помолчал немного и произнёс:

— Мне плевать на то, мимоходом вы или нет. У нас тут промысел. А вы стоите на нашей улице и лясы точите. Клиентов отпугиваете своим поганым видом. Я ваших предупреждал. Они, походу, не поняли.

Пиджак усмехнулся. Усмешка вышла совсем уж злой.

— Пусть тогда получают своих изувеченных. Сами напросились. В следующий раз умнее будут.

Мгновение решало всё.

Я смотрел на пиджака, сосредоточившись на нём одном, как на самом опасном противнике. Остальных держал в поле зрения и подмечал то, как они стояли, как двигались, как сжимали кулаки. Моментальная оценка ситуации. Опыт — штука полезная. Двадцать лет в зале, сотни спаррингов, десятки уличных стычек, которые я видел, разнимая мальчишек. И сколько ещё было драк по молодости… Ты начинаешь читать противника раньше, чем он успевает подумать об ударе.

Эти ребята были настроены серьёзно. Никаких переговоров, никаких «подумаем». Они уже приняли решение. Пиджак застыл в моменте, готовый дать знак.

Я бросил короткий взгляд на Гришу. Тот стоял, втянув голову в плечи, сжавшись в комок, и я видел, как его колотит дрожь. Не боец Гриша, не боец.

Тело, в котором я оказался, — тело Огрызка — тоже начинало трясти. Сердце колотилось как бешеное — загнанный в угол клетки трусливый хомячок. Ладони взмокли, ноги стали ватными. Чужие мысли. Чужой рефлекс, чужой страх. Не мой. Но он был внутри, он пульсировал в каждом нейроне, во всём теле, требовал бежать, прятаться, забиться в угол и молить о пощаде.

Усилием воли я загнал этого трясущегося хомячка ещё дальше в угол. Подавить сейчас страх было нереально. Я ещё не так хорошо владел этим телом, а значит, нужно задвинуть его подальше, чтобы не отсвечивал. Потому что я знал: страх — плохой советчик. Если поддашься — всё, проиграл. И не только этот бой, но и, возможно, множество других боёв. Показать страх, значит лишиться уважения и в глазах противника, и в глазах соратника. А в мои задачи это не входило.

Но есть разум. И с его помощью можно слегка перекроить ситуацию, взглянуть под другим углом. Не загнанный в угол хомячок, а сердца, накачивающее организм гормонами: адреналином, эндорфином, да много чем ещё. От того и руки потеют, и ноги чуть обмякли, не хватает объёма прокачки. Сердце готовит организм. К чему? К побегу или к бою. Здесь мне решать! Я выбираю…

Пиджак коротко кивнул, и круг резко сомкнулся.

Нас зажали в тиски. Быстро, профессионально. Эти типы слушались своего вожака беспрекословно.