Не представляю, то же самое с этой бабкой или нет, но стоило быть настороже.

Главное правило: когда такой человек «отключается» — не делай резких движений. Не спорь. Не пытайся вернуть его в реальность силой. Дай ему время. Или, ещё лучше, оставь в покое. Я не врач, а она не мой пациент.

Гриша, шагающий передо мной, вдруг остановился, развернулся и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать.

Было и ещё одно правило — не задерживайся. Потому что ласковый режим может смениться агрессивным в любую секунду.

— Идём, — сказал я Грише, дёрнув его за рукав. — Быстро.

— Но я ещё хотел спросить про…

— Идём, — повторил я жёстче.

Гриша удивился, но послушался. Мы вышли в коридор, и я потянул его подальше от гостиной, подальше от входной двери, вглубь дома.

— Ты чего? — оторопело спросил Гриша, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Я ещё хотел попросить еды. Она бы дала. Она добрая, когда в себе.

— Она уже не в себе, — сказал я тихо. — Видел, как у неё лицо изменилось? Такие люди могут передумать в любой момент. Сейчас она добрая и пускает нас помыться. А через минуту может решить, что мы воры, и вызвать патруль. Или, если сила стезевика в ней ещё осталась, попытаться напасть на нас, просто думая, что защищает свой дом.

Гриша побледнел.

— Да ладно… — протянул он неуверенно.

Я пожал плечами, мол: хочешь, верь, хочешь, не верь. Но я не врал. В начале двухтысячных, когда я только начинал работать с трудными подростками, у нас в доме жила соседка, тётя Зина. У неё была шизофрения. Она могла принести пирожки и ласково разговаривать, а через полчаса стоять с ножом у двери, потому что «чужие хотят её убить». Я научился читать эти состояния. И сейчас я видел то же самое.

— Где ванная? — спросил я.

Гриша растерянно моргнул, но кивнул и пошёл вперёд, показывая дорогу.

А я раздумывал, не стоит ли прямо сейчас развернуться и свалить из дома. Есть ли риск, что бабка придёт проверить ванну? Помнит ли она вообще, но нас впустила? Или её сознание уже окончательно сменило знак с плюса на минус? Могло быть что угодно. Но если мы сейчас попробуем уйти, то нам придётся уходить через комнату, где сидит бабка, а если она уже того… то может стать агрессивной. А вот путь в ванную был свободен. Я решил, что не показываться на глаза ненормальной — лучший выход. А помыться нам надо. Иначе дело — дрянь. Если уж найдёт нас бабка позже… будем решать проблемы по мере поступления.

Дом был большим, с несколькими комнатами, с высокими дверями и уставленными мебелью коридорами. Пусть не такими уж и широкими, но кресло или крохотный круглый столик, за которым можно было посидеть утром, выпить кофе и почитать газету (если здесь были газеты) вполне вмещались.

Половицы скрипели под ногами, но я старался ступать тихо. Где-то в глубине дома раздавались голоса — приглушённые, неразборчивые. Может, бабка разговаривала сама с собой. Может, в доме был кто-то ещё. Разбираться я не хотел.

Я смотрел по сторонам, запоминая расположение комнат, поворотов, окон.

И вдруг заметил приоткрытую дверь.

Щель была в несколько сантиметров, не больше. Но я сумел кое-что разглядеть.

Внутри кабинет. Или маленькая гостиная. Стол, кресло, книжный шкаф. Прямо напротив входа огромное зеркало в тяжёлой раме. Стоит на полу. А на стенах — гравюры. Пять или шесть, в деревянных рамках под стеклом.

Первая — пейзаж. Вторая — какой-то старик в мундире. Третья…

Я замер.

На третьей гравюре была она. Та самая женщина, чей портрет лежал в моей шкатулке. Та же причёска, те же глаза, то же платье с высоким воротником. Гравюра была побольше, чем в шкатулке, но изображение то же самое.

Я подошёл к двери и заглянул внутрь.

— Огрызок, ты куда? — зашипел на меня Гриша. — Сам же говорил — торопись.

Я его не слушал. Стоял в коридоре, оглядывая пустую комнату. Наверное, будь здесь кто, я бы ушёл сразу, а так…

Рядом с той гравюрой висела ещё одна. На ней женщина постарше, но с теми же чертами лица. Мать? Старшая сестра? Скорее мать. И вот она уж точно вылитая бабка, только помоложе, чем сейчас.

Я перевёл взгляд на следующую гравюру.

Снова бабка. Вот только тут её так назвать язык не поворачивался. Молодая, лет тридцати пяти, в красивом платье, с горделивой осанкой. Она красовалась рядом с мужчиной в военной форме — высоким, статным, с орденами на груди. И держала за руку маленькую девочку, стоявшую рядом. Растерянный вид и взгляд в сторону однозначно говорили, что позировать художнику девочка не хотела.

«Дочь, — понял я. — Это её дочь».

Похоже, женщина с гравюры из шкатулки — это, дочь бабки.

Я перевёл взгляд на последнюю гравюру. Мальчик лет десяти, улыбающийся, с живыми, озорными глазами. Похож на женщину с портрета — те же скулы, тот же разрез глаз. Пухлые щёки, круглое лицо.

В зеркале я заметил своё отражение. Тощий и длинный. Даже сквозь размазанную по лицу кровь и засохшую грязь, я видел, что глаза не те. Я точно не похож на этого десятилетнего пухляша, а значит, я точно не внук бабки.

Тогда откуда шкатулка? И с чего сердце Огрызка так затрепетало при виде женщины на гравюре?

Я стоял, глядя на эти лица, и внутри меня не было ничего. Ни отклика, ни воспоминания, ни боли. Память Огрызка молчала. Я пытался «услышать» её, почувствовать, откликнется ли что-то на эти картинки, на эти лица — но нет. Только тишина.

Что это значило? Может быть, Огрызок не знал этих людей. Может быть, украл шкатулку, когда в прошлый раз заходил в дом помыться. А может, бабка сама подарила ему шкатулку в приступе альтруизма. А про праносток попросту забыла.

Ответа я не знал.

Но знал другое. Каким бы образом шкатулка ни оказалась у меня — это часть прошлого, которое теперь стало моим. С которым мне предстояло жить и разбираться, при случае.

Я отошёл от двери.

Заходить в комнату и шарить по ящикам, искать ответы сейчас было опасно. Бабка могла перейти в «агрессивный режим» в любую минуту. Да и воровать у тех, кто дал нам кров и возможность помыться, было неправильно. Платить добром за добро — это не просто правило. Это основа. Без неё человек превращается в животное.

Ванная оказалась в конце коридора, за поворотом. Гриша открыл дверь, и я увидел небольшое, но чистое помещение. Белая плитка на стенах, чугунная ванна на львиных лапах, раковина с медными кранами, титан — водонагреватель, в крохотной топке которого потрескивали уже почти прогоревшие угли. На полках — бутылки, коробочки, свёртки.

— Я первый! — сказал Гриша, входя внутрь.

— Давай, — ответил я. — Только быстро.

Гриша начал раздеваться, стаскивая грязные, вонючие лохмотья. Я отвернулся, рассматривая содержимое полок.

Помылись мы быстро, забравшись по очереди в ванну и пустив тёплые, казавшиеся промёрзшему телу горячими, струи из стационарной медной лейки, закреплённой на тонкой гнутой трубе.

После того как грязь стекала с нас липкими, растекающимися по дну ванной ошмётками, оказалось, что мы не такие уж и страшные. Выйди так на улицу, да ещё в приличной одежде, никто и не скажет, что беспризорники. Лица не кривые, вполне даже симпатичные. Вот только до сих пор слабо кровоточащие свежие раны… С этим надо было что-то делать.

— Давай, поскорей, — торопил меня Гриша. — Надо ещё состирнуть шмотки по-быстрому. Вона грязи скока.

— Погоди, — остановил его я.

— Чего ещё?

— Раны обработать надо.

— Ты чё, ещё и врачом заделался? Знаешь чё делать, что ли?

Я отвернулся, выискивая пузырёк, который заметил раньше. На боку значилось «для наружного применения» и ниже, подпись от руки: «борная к-та». Пойдёт.

Дотянувшись, я достал пузырёк с полки, открыл завинчивающеюся пробку, понюхал. Он, точно он.

Нашёл небольшое тонкое полотенце в шкафу, смочил уголок и подошёл к зеркалу.

Ссадин на мне было больше, чем пальцев на руках и ногах вместе взятых. Часть уже старые, но пара свежих болели и сочились кровью. Не сильно, но зачем оставлять то, что можно исправить?