Подонок.

— Ну вот и вся банда в сборе, — на лице Бауэра появляется мерзкая ухмылка. — Идиллия. Только лучше и быть не может.

Наши взгляды встречаются, и Мэдди бросает мне отчаянный взгляд.

— Всё в порядке? — спрашиваю, заходя в комнату.

Она кивает, прикусывая губу, слёзы в глазах. Мне хочется броситься к ней, обнять, защитить, но у Бауэра здесь власть, и он это знает. Маленькая девочка за Мэдди рыдает, напуганная до ужаса.

— Послушай, я уверен, что мы сможем как-то уладить это, — осторожно обращаюсь к Бауэру.

— Никаких решений, Моланари, — он смотрит на меня холодно. — Я уже говорил твоей милой девушке: никто не выйдет отсюда живым. Мы давно прошли точку возврата. Но чтобы тебе было полегче — вы встретите здесь смерть вместе.

— Доктор Бауэр, пожалуйста, — умоляет Мэдди. Её взгляд рвёт меня на части. — Это между нами — ты, я и Роман. Отпусти её, пожалуйста.

— Я останусь на её месте, Бауэр, — предлагаю я себя. — Нельзя вредить ребёнку. Я останусь и сделаю, что скажешь.

Бауэр усмехается. — Я совсем не жесток, Моланари. Если ты останешься, она уйдёт.

— Хорошо, — Мэдди глубоко вздыхает, опускаясь перед девочкой на колени. — Ладно, солнышко. Думаешь, сможешь дойти сама до выхода? — в её голосе просыпается материнский инстинкт, она вытирает девочке слёзы.

— Не без тебя, — рыдает девочка, вцепившись в руку Мэдди.

— Я не смогу идти с тобой прямо сейчас, но обещаю: как только всё закончится, я выйду и встречу тебя, и всё будет в порядке.

— Не давай пустых обещаний, — рычит Бауэр. — Убирай её отсюда, пока я не передумал.

Я быстро оцениваю ситуацию и думаю, как с ним справиться. Бомба видна, и если я не двинусь сейчас, он прав — нас тут всех не станет. Я медленно подхожу, пока он отвлечён на Мэдди и ребёнка.

У него в руке пульт с кнопкой — если я кинусь на него и случайно сработает, всё взорвётся. Нужно этого любой ценой избежать, но я пока не вижу как.

— Лифт там, в конце коридора, — говорит Мэдди девочке. — Ты знаешь, как его открыть?

— Я всегда нажимаю кнопку, когда прихожу с мамой.

— Это так просто, — с трудом улыбается Мэдди, сдерживая слёзы. — Ты заходишь, как с мамой, и нажимаешь Л. Запомнила?

— Думаю, да.

— Умница, — Мэдди сжимает девочке плечи и пытается выглядеть смелой. — Беги. Со всей скоростью, ладно?

Девочка ещё раз глянула на Мэдди и выскочила из палаты. Мы замерли, пока не услышали, как закрываются двери лифта. Остались только мы трое.

— Бауэр, тебя-то я и хотел, верно? — обращаюсь к нему. — Ты хотел выбить меня с рынка. Моя вина, что у тебя всё провалилось, что Мэдди не стала твоей пешкой. Довольно, отпусти её, и мы разберёмся по-взрослому.

Он прищуривается. — Ты прав, Роман — это про тебя. Но я могу нанести тебе самый сильный удар, лишив тебя Мэдди прямо на глазах, зная, что ты ничего не можешь сделать.

Он сошёл с ума, и с ним уже не договориться. Придётся брать всё силой, если есть хоть малейший шанс выбраться отсюда. На всякий случай, прежде чем действовать, я поворачиваюсь к Мэдди и говорю то, что у меня на душе.

— Мэдди, — тихо говорю. — Прости, детка.

Слёзы текут по её щекам.

— Я не виню тебя. Я злился и сказал то, чего не должен был говорить, но я люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете, — голос рвётся от эмоций. — Ты — всё, что для меня важно. Ты и Тай.

Она кивает и мягко улыбается. — Я тоже тебя люблю, Роман. Так сильно.

— Всё трогательно, но время на исходе, — фыркает Бауэр.

Он прав. На таймере осталось всего три минуты — сейчас или никогда.

— Беги, Мэдди.

— Что? — она моргает, не понимая.

— Сейчас! — я умоляю взглядом.

Она секундой позже принимает решение, и рванула к двери.

— Не стоило... — Бауэр начинает, но не успевает договорить: я бросаюсь на него.

Хватая его за плечи, я сцепляюсь с ним в жёсткой борьбе и толкаю назад. Всё происходит как в замедленной съёмке, потом резко — и мы вырываемся наружу: палец Бауэра с пультом отскакивает, и мы вместе с ним пролетаем через окно.

Стекло разлетается осколками, мы падаем на крышу ниже, оба оглушённые падением.

Я смотрю вверх на разбитое окно — и вижу, как больница взрывается столбом дыма.

РОМАН

Я ИСПЫТЫВАЛ БОЛЬ В СВОЕЙ ЖИЗНИ.

Было время, когда Эммет дернул меня на прыжок с качели в семь лет, и я так сильно сломал ногу, что осколки кости торчали через кожу. Меня когда-то захватывали в плен, и в течение двадцати восьми часов меня избивали наволочкой, полной кусочков мыла, пока я не потерял всякое сознание. Однажды в подростковом возрасте отец повёз меня на зимнюю рыбалку на Север Канады — я провалился под лёд, и ледяная вода ощущалась словно тысяча ножей, вонзающихся в каждую клеточку кожи.

Все это было больно, но ничто не сравнится с чувством, когда видишь, как страдает тот, кого любишь, и не можешь с этим ничего поделать.

Поток раненых и эвакуированных пациентов переполнил ближайшие больницы, и серьёзные случаи отправляли в города с лучшим оснащением. Мэдди доставили в Денвер вертолётом, и как только меня освободили, я поехал к ней. Последние три дня я сидел у её койки, слушал гул аппаратов и молился, чтобы сегодня она открыла глаза.

Когда она выбежала из палаты, Мэдди, по-виду, поняла, что не успеет спуститься по лестнице с третьего этажа, поэтому вместо того чтобы бежать к лестнице, она свернула в другую сторону и спряталась под столом у медсестринского поста. Никто не ожидал, что взрыв будет таким мощным, поэтому, возможно, она думала, что там ей удастся укрыться от осколков. К счастью, она сообразила это вовремя, потому что лестничный пролет полностью обрушился. Её смекалка спасла ей жизнь. Я даже не хочу думать, что было бы, если бы она оказалась в лестничном пролёте или застряла в лифте во время взрыва.

После того как мы с Бауэром вылетили через окно, всё началось будто в замедленной съёмке. Некоторые эпизоды я помню так отчётливо, словно просматриваю фильм, а другие — такие расплывчатые, что не уверен, случились ли они вообще. Я не понимаю, как меня занесло в зону сортировки раненых, но после взрыва первое, что я помню — как сидел в палатке, где меня осматривала медсестра. Я спрашивал про Мэдди раз десять, но мне ничего не говорили. Не знаю, сколько времени прошло, но потом Пейтон нашла меня. Она сказала, что Мэдди нашли, но её везут в другую больницу — тогда мне это казалось непонятным. Всё, что я хотел, — увидеть её, но перед тем как загрузили в медикоптер и отправили в Денвер, я не успел.

Когда меня оставили под наблюдение, это раздражало, но затем выяснилось, что причина — проверка, не работаю ли я с Бауэром. Как только следователи убедились, что я не причастен и что это он действовал в одиночку, меня отпустили. Я надеялся на лучшее по поводу Мэдди, но надежда угасла, когда я приехал в Денвер. Она была в тяжёлом состоянии и особо не улучшилась в те тридцать шесть часов после взрыва.

Мне пришлось солгать медсёстрам и назвать её моей невестой, чтобы получить хоть какую-то информацию — я даже не колебался. Медицинскую информацию мне не могли дать, потому что мы формально не были родственниками, выбора не оставалось.

У Мэдди несколько переломанных рёбер, спад лёгкого, внутренняя кровопотеря, и её левая нога сломана в трёх местах. Но самое тяжёлое из повреждений — небольшое кровоизлияние в мозг. Сейчас из-за отёка нельзя точно сказать, насколько оно обширно; по снимкам и тестам видно, что оно, по крайней мере, локализовано — не прогрессирует, но и не уменьшается. По-моему, это лучший вариант из возможных сейчас: значит, организм пытается залечить повреждение, и, надеюсь, скоро будет больше ясности.

Её врач предупредил меня о всех возможностях: что она может ничего не помнить, когда придёт в себя; что понадобится месяцы реабилитации и терапии, чтобы вернуть простые движения и навыки; что она может и не проснуться вовсе.