Со стороны на меня смотрит нахмуренный Влад. А я даже не знаю, как открыть рот сейчас. Только понимаю, что он тут тоже участвовал… Во всём этот беспределе… И я вроде как подставил их… Потому что они уже вмешались во всё…

— Ты останешься здесь, — приказывает Александр Борисович, глядя на моего друга, а меня заталкивает в своё авто и быстро заводит мотор. Я и опомниться не успеваю… Всё решают за меня.

Мы едем на их машине туда — в обитель страха и бесконечных мучений. Туда, где я не раз подвергался избиениям и унижениям. Туда, где я ничего не мог изменить…

— Почему ты раньше не сказал?! Почему ты, блин, молчал? Мы бы тебя никогда в беде не бросили, — отчитывает он меня, а я смотрю в одну точку. — Как можно было просто смолчать?! Где не надо вы взрослые, а где надо так, блядь, как дети!!!

— Вы не поняли с кем связались, дядя Саша… А я не понял, как втянул Вас в это… Вы его не знаете…

— Прекращай. Я понимаю о чём идёт речь. Гор — это Горяев Рустам. И я прекрасно знаю, кто он такой и что из себя представляет. Только это не значит, что двадцатилетний пацан должен рисковать своей жизнью, чтобы спасти свою мать от алкозависимости и постоянных побоев, воюя один на один с криминалом. Мы всё решим. Только не веди себя безрассудно!

Наверное, его слова вызывают у меня небольшой ступор… Я правда не думал, что он знает… Слышу, что ему поступает звонок.

— Да?

После небольшой паузы, он отмирает.

— Понял… Да… Едем разбираться. — смотрит на меня. — Камилла в порядке. Пока не в сознании, но всё будет нормально... — оттаивая тоже, услышав это. Будто груз с плеч слетел или вообще… Наконец вдохнув воздух после длительной задержки дыхания… — Мне нужно ещё один звонок сделать.

Я смотрю в окно и понимаю, что мы приближаемся туда… А он тем временем говорит с кем-то по телефону…

Минута его невнятных вопросов, и я начинаю догадываться, что происходит на том конце провода.

— Значит так, Мирон... Сейчас слушаешь меня и делаешь всё как я скажу. Ответ «нет» не принимается, так же, как и все твои отмазки на этот счёт. Понял?

— Да…

— Твоя мать жива. Сейчас её везут в реабилитационный центр, в который мы можем приехать сразу после одного важного дела. С соседкой твоей тоже всё нормально... Просто напугали и ударили по голове. Но не критично. А вот твой сраный отчим сейчас лежит на полу с группой захвата и ждёт нашего появления…

На этих словах у меня будто таймер внутри срабатывает…

— В смысле? Как?

— Что, как? Ты же не думал, что я еду туда просто так, безо каких-либо на то оснований? Может я специализируюсь по другому направлению, но у меня очень много друзей, поверь… Часть из которых работает в полиции и давно мечтают прижучить его. Ты дашь все показания. Твоя мать тоже. Будете жить у нас и это не обсуждается. Защиту вам обеспечат, потому что это не абы кто. Ты должен понимать. Думал, я позволю кому-то хрену обижать ещё одного моего ребёнка? Хорошо хоть у Влада хватило мозгов рассказать мне неделю назад и предупредить, что что-то с тобой не так. Иначе могло быть и поздно. Берись за мозги, Мирон! Не ввязывайся в подобные дела. Тебе всего двадцать, и вся жизнь впереди. Ты пацан ещё. Тебе учиться надо.

Молчу. Меня всего трясёт. Челюсть сжимается от непонятного, разъедающего внутренности чувства.

— Я знаю, какой ты упрямый… Знаю, что везде видишь врагов, но это не так.

— Я никогда не видел в вашей семье врагов. Никогда. Тут дело в другом…

— Да знаю я, Мирон... Я всё это знаю. Они оба тебя любят. И пусть тебе кажется, что ты чего-то не достоин, но мои дети воспитаны правильно. И они не станут бросать кого-то в беде, тем более, настолько близкого человека. Я знаю, сколько раз ты защищал моего сына. Знаю, что много раз брал на себя ответственность за его поступки и выслушивал за него. Я всё это знаю. Поэтому у меня никогда не возникало вопросов, когда он говорил, что с тобой. Но то, что произошло сейчас не укладывается в голове. Ты хотел, что? Сдохнуть вот так тупо, оставив моих детей с ранами на сердце? Чего ты добивался, когда шёл на такого человека с одним пистолетом в одиночку? Совсем дурак?! — его грубая ладонь ударяет по рулю и раздаётся короткий гудок. — Нервы ни к чёрту из-за вас! Детишки, блин!

Молчу. А мне и нехрен сказать в этой ситуации. Потому что по факту он прав. Я бы вероятно просто сдох. Ибо Гор сильнее — это раз. Два — даже если бы и удалось его пристрелить, куда бы я поехал с матерью, которая почти при смерти? Напичкана от макушки до пят, а у меня из бабла в кармане только смятые сотки. Твою мать… Как же всё сложно, а…

Когда подъезжаем к дому вижу много машин вокруг. Отец Камиллы аккуратно выходит, кивает мне и здоровается с мужиками в форме и чёрных балаклавах. Он давно крутится во всём этом. И далеко не всегда был адвокатом по разводам. Со следователями у него довольно тесные отношения, как и с полицией.

Захожу внутрь, осматриваюсь. Вижу кровь на какой-то брошенной под ногами статуэтке. Скорее всего она принадлежит Марго. Окна разбиты… Возможно, велась стрельба, потому что я вижу гильзы от патронов… Повсюду работают криминалисты…

И я наконец натыкаюсь на эту мразь, которая лежит на полу в наручниках…

— Обыск продолжается. Но уже нашли кое-что запрещенное лет эдак на пожизненно, — говорит отец Камиллы, а Гор открывает свой рот, придавленный к полу.

— Это его и его мамашки, я здесь ни при чём, — не успевает произнести, как получает прикладом по затылку. Блядь… Какой же приятный звук… Я, наверное, ничего приятнее за всю жизнь не слышал… У него даже черепушка трещит по-особенному…

— Не слушай его. Я разберусь… — Александр Борисович наклоняется к нему. — А пальчики твои, как странно, да? Просто случайно подержал, наверное? — спрашивает с издёвкой и отходит в сторону, а я просто смотрю, прожигая взглядом лицо ублюдка... А он продолжает бормотать себе под нос что-то вроде того, что я уже труп и прочее… Угрожает, пытается запугать…

Но я ухмыляюсь… Не потому что не страшно. Страшно… За близких… Но… Пусть это последнее, что он видит перед собой. Не мой страх, не мою уязвимость, а вот эту долбанную показушную ухмылку. Свидетельствующую о том, что я свободен. Я жив. Я выбрался. А он там… На полу. На дне. И присядет далеко и надолго. За решётку… И небо будет видеть лишь в клеточку, сука…

Около пяти утра, когда меня допрашивают в присутствии дяди Саши и снимают отпечатки как свидетелю, на его телефон поступает звонок, и он смотрит на меня взволнованным, но искренним взглядом.

— Очнулась, Мирон… Камилла очнулась…

Мои глаза наполняются слезами. Я сам не понимаю, как… Но только в этот момент я позволяю себе дать слабину и, прикрыв ладонью лицо, даю им пролиться…

— Всё хорошо, Мирон… Всё хорошо… — он прижимает меня к себе, пока я чувствую это лютейшее жжение в грудной клетке…

— Простите… Простите меня…

Камилла Садовская

Просыпаюсь в больнице с дикой головной болью, чувствуя, что кто-то держит меня за руку. Туман перед глазами рассеивается, и я вижу обеспокоенную маму…

— Где я, — спрашиваю, еле разлепив веки.

— Малыш… У тебя переохлаждение. Ты в больнице. Всё хорошо, — говорит она, успокаивая и гладя меня по руке. — Как ты себя чувствуешь? — шмыгает носом и судорожно вытирает со щёк слёзы… Я подвела её… Какая же я дура…

— Ужасно, — отвечаю, пытаясь подвинуться, но слабость буквально везде. И горло першит, словно туда натолкали песка… — Прости меня, мам…

— Детка, послушай меня… Ты, главное, успокойся. Мы рядом с тобой, — успокаивает она меня, вытирая с моих щек слезы, которые я даже не чувствую.

— Как я оказалась здесь? Последнее, что помню… Вечер, берег… Холод…

— Тебя нашёл Мирон…

А…? Я, наверное, снова сплю. Или, возможно, я умерла, а всё это лишь испытание, чтобы было больнее…

— Он не хотел тебя обидеть. Он хотел, как лучше. Он любит тебя, Камилла. Они с Владом поговорили… Ты слышишь? Сейчас очень сложная ситуация. Отец вернулся. Ты только не нервничай… Мы всё тебе расскажем.