На фоне зловещей активности НКВД общество выглядело каким-то растерянным, если не считать ту его часть, кто с вожделением клеймил павших, радуясь открывшимся карьерным перспективам. На многочисленных собраниях трудовых коллективов, митингах, партийных, комсомольских собраниях от людей требовали коллективного одобрения проводившейся политики. Стенограммы и протоколы этих собраний — достаточно сложный источник, который еще предстоит глубоко изучать историкам-профессионалам. Поначалу записи произнесенных на этих собраниях речей поражают примитивностью логики, выглядят совершенно неубедительными. Однако вскоре понимаешь, что строгости мысли от ораторов как раз и не требовалось. Отнюдь не силой логики, а благодаря блистательному учету законов массовой психологии они оказывали колоссальное влияние на поведение слушателей. Поощрялись утрирование в аргументации, эффектные примеры, броские обобщения. Идеи упрощались, сводились к нескольким элементарным предложениям, часто и долго повторялись в разных вариантах. Старательно раздувались разного рода слухи. Факты сгущались и обязательно принимали образную форму. Присоединяясь к мнению коллектива, человек как бы снимал с себя личную ответственность за принятое решение. Противостоять коллективному влиянию было архисложно не только низшим, необразованным слоям. Как правило, ему подчинялась и интеллектуальная элита, нонконформисты.
Что думали люди о происходящем, оставаясь наедине с собой? В какой-то мере помочь историку судить об этом могут документы личного происхождения. В переломные эпохи всегда большое число людей начинают вести дневники, чувствуя, что необходимо обязательно фиксировать события, современниками которых им выпало стать. Кроме того, в дневниках, как правило, человек облегчает душу, описывает именно тяжелые, мрачные настроения, поэтому неудивительно, что в 1937 г. дневников велось немало.
Один из них принадлежит 35-летнему заместителю редактора газеты «Красная Карелия» Василию Михайловичу Градусову. Член партии с 1920 г., политрук, студент Ленинградского университета, газетчик, партийный работник — таковы основные вехи его профессиональной карьеры. Оставив в Ленинграде жену и детей, он приехал в Карелию в 1933 г. по решению Ленинградской парторганизации для «укрепления» республиканской газеты. Убежденный коммунист, партийный интеллектуал, человек системы — таким предстает перед нами автор дневника. 18 мая 1937 г. он записывает свои впечатления от областной партконференции, на которой обсуждались решения февральско-мартовского 1937 г. Пленума ЦК ВКП(б): «Основное, характеризующее конференцию — бдительность, она перла даже через край. Это здоровое качество — непримиримость к политическим ошибкам, если даже они осознаны «автором». Начавшиеся в июле аресты коллег вызывают поначалу у автора дневника гнев и возмущение по отношению... к арестованным: «Вот гады какие! Ну что было нужно этим вельможам?» (запись 15 июля 1937 г.) Эти откровения в определенной мере характеризуют атмосферу в некоторых парторганизациях и трудовых коллективах в 1937 г.: взаимное недоверие, склоки, подхалимство, подсиживание. Как часто не хватало там духа товарищества, обычно связывающего, безусловно, очень разных, но занятых общим добрым делом людей. Подчиненные иногда с облегчением слышали весть об аресте зарвавшихся начальников, привыкших руководить путем разносов, крика, хамства. Вот и В. М. Градусов отмечает в своем дневнике: «Свершилось! «Хозяин» взят. Наконец-то убрали сволочь! Как я рад, как я доволен. Много попортил ты мне, гад, крови, много неприятностей доставил...» (запись 24 июля 1937 г.). Важным аргументом в правомерности арестов служит для автора дневника фактор возможного предательства в случае военной угрозы. В дневнике В. М. Градусова читаем: «Если их не перебить, то в случае войны они могут больших делов наделать. Это будут первые головорезы и вешатели от фашизма» (запись 24 июля 1937 г.).
Переоценка происходящего, как правило, начиналась тогда, когда критике подвергался сам человек. В сентябре 1937 г. В. М. Градусов был исключен из партии. Потрясенный, он пишет в дневнике: «Это что-то невероятное. И я твердо уверен, что это недоразумение будет урегулировано» (запись 13 сентября 1937 г.). Однако теперь уже вокруг него самого — бездна недоверия, отчужденность коллег и знакомых. Еще несколько месяцев назад воспевавший непримиримость и не знавший пощады к оступившимся, В. М. Градусов с неприкрытой болью пишет: «Как мне тяжело. Какие люди звери. Встретишь на улице — не здороваются. Избегают как прокаженного. Отчужденность людская — сильнее смерти» (запись 16 сентября 1937 г.). Впереди были бесплодные попытки устроиться на работу, безденежье и голод, а затем — ночной арест.
Реакции и поведение арестованных можно разбить на несколько фаз. Вначале, как правило, люди испытывали шок, не могли поверить в случившееся, казалось, что к ним происходящее не имеет никакого отношения. Н. Г. Осиненко, например, рассказывала, что сразу же после ареста ее доставили на допрос, где предъявили обвинения в принадлежности к контрреволюционной группе и подготовке отравления продуктов. Арестованная немедленно заявила протест, назвала обвинения необоснованными и объявила голодовку. Однако допрос продолжался. Кончалась эта фаза сильнейшей психологической травмой. Человек как бы подводил черту под всей своей прежней жизнью. При длительном пребывании в тюрьме панические настроения уступали место безразличию, все происходящее достигало сознания лишь в приглушенном виде. Казалось, все помыслы человека сосредоточивались на одном: пережить сегодняшний день. На допросах применялись жестокие пытки. Арестованный работник Каробкома ВКП(б) Я. Миляйс в чудом переправленной незадолго до гибели записке в ЦКК сообщал о длившемся беспрерывно с 1 по 28 июля 1938 г. допросе: «За все время спать мне давали три раза, тут же, на полу. Один раз шесть часов, второй — четыре и третий раз два часа. Это когда я уже не мог сидеть на стуле, валился на пол, отливали водой, заставляли стоять у стены. Но я все равно падал. Тогда мне давали поспать».
Результатом таких допросов часто становились галлюцинации, расстройства психики. Никто не мог знать, как долго он будет находиться под арестом, когда состоится суд. Бессрочность существования приводила к переживанию утраты будущего. Эта неопределенность была одним из наиболее тягостных психологических обстоятельств. Иногда люди готовы были подписать любые показания, рассчитывая, что тем самым приблизят суд, на котором удастся все объяснить. Бывший главный врач Пудожской райбольницы Ф. Ф. Шаблеев писал жене: «Как ни возмущался мой разум, но, просидев 136 часов на следственном стуле безвыходно, без сна, почти без приема пищи, я в полудремотном состоянии вынужден был признать себя виновным. Иначе, сказали, что следствие даст заключение об абсолютной виновности, меня будут судить заочно. Теперь, когда следствие заканчивается, они меня успокаивают, что большого наказания не будет». Ф. Ф. Шаблеев был осужден и расстрелян 5 октября 1937 г.
Главным орудием репрессий стали внесудебные органы, прежде всего так называемые «тройки», состоявшие из начальника НКВД, секретаря областного комитета партии и прокурора.
В Конституции Карелии 1937 г. статус государственного получили сразу три языка: предусматривалась публикация законов, ведение судопроизводства, государственная символика на карельском, финском и русском языках. Конституция закрепляла право обучения в школах на родном языке. Правда, в июле 1938 г. в Конституцию было внесено изменение: финский язык утратил статус государственного.
В критические для авторитета власти дни, когда она особенно была заинтересована в расширении социальной поддержки, началась кампания по созданию карельского литературного языка. Возглавил эту работу авторитетнейший специалист того времени в российском финно-угроведении профессор Д. В. Бубрих. Карельский язык был в центре его научных интересов с 1928 г. В 1930 г. Д. В. Бубрих организовал первую диалектологическую экспедицию в Карелию, в ходе которой был собран богатый полевой материал. В 1931-1932 гг. он опубликовал несколько научных работ о диалекте тверских карелов, который предлагал положить в основу карельского литературного языка. Под руководством Д. В. Бубриха велась разработка письменности для тверских карелов. В августе 1937 г. в Петрозаводске состоялась республиканская лингвистическая конференция, которая высказалась за создание единого литературного языка для всего карельского населения СССР. Решения конференции поддержал Президиум ЦИК КАССР. В конце 1937 — начале 1938 г. были утверждены алфавит единого карельского языка на основе русской графики письма и основные правила единого карельского литературного языка. В конце 1937 г. в Петрозаводске была издана грамматика карельского литературного языка, подготовленная Д. В. Бубрихом.
