Геринг вдруг нажал большую бронзовую кнопку звонка на краю стола.

Через минуту вошёл седой слуга в тёмно-сером сюртуке.

— Принесите закусок. Много. Всё, что есть. Колбасы жареные, сосиски, ветчину, копчёную грудинку, сыр — самый лучший, который найдёте. Хлеб ржаной, чёрный, белый — всё равно. Солёные огурцы, капусту квашеную, горчицу баварскую. И ещё пива — «Патценштайнер», холодное, не меньше шести больших кружек. Быстро.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга вышел так же быстро, как и появился.

Геринг повернулся к Ланге.

— Останешься. Будем пить и разговаривать. Давно я ни с кем по-человечески не говорил. Всё приказы, доклады, цифры, карты… А мне иногда просто нужно посидеть, выпить и поговорить о том, как устроен этот проклятый мир.

Ланге кивнул, без лишних слов.

— Как прикажете, господин рейхсканцлер.

Геринг снова налил бурбона. На этот раз порции были уже совсем щедрыми.

— А теперь расскажи мне… что говорят в кулуарах Абвера о японцах? Только честно. Без этой вашей обычной осторожной канцелярщины.

Ланге отпил, поставил бокал.

— Говорят, что они готовятся к чему-то. И что они совершенно не собираются согласовывать свои планы с нами. Дружественные отношения — да. Но союзники, которые делятся замыслами? Нет. Они считают, что мы им нужны ровно настолько, насколько они нужны нам. Не больше. А сейчас заинтересованности друг в друге у нас нет.

Геринг фыркнул.

— Вот именно. Они нам не нужны.

Они выпили ещё.

Вскоре слуга вернулся с двумя большими подносами. На них громоздились тарелки: жирные жареные колбаски, покрытые коричневой корочкой, горы тонко нарезанной копчёной грудинки, пирамиды сыра, миски с квашеной капустой, огурцы размером почти с ладонь, несколько сортов горчицы в маленьких фарфоровых горшочках. Запотевшие литровые кружки пива стояли отдельным рядом.

Геринг жестом показал поставить всё на приставной столик у камина.

— Оставь. И закрой дверь. Меня нет. Ни для кого.

Слуга поклонился и вышел.

Геринг взял вилку, наколол кусок колбасы, обмакнул в горчицу и отправил в рот. Прожевал с явным удовольствием.

— Ешь, Ланге. А то я один тут как свинья на ярмарке.

Полковник взял кусок хлеба, положил на него грудинку, добавил горчицы. Откусил. Запил пивом.

Геринг смотрел на него с добродушной усмешкой.

— Видишь? Уже лучше. Ещё немного — и ты перестанешь быть похожим на человека, который пришёл сообщить о казни.

Ланге слабо улыбнулся в ответ.

Они ели и пили. Разговор протекал медленно, без спешки. О японцах, об американцах, о том, сколько ещё Франция сможет делать вид, что у неё есть армия, о том, как быстро меняются настроения в Лондоне, когда начинают приходить гробы из далёких колоний.

Геринг то и дело подливал — то бурбон, то виски, то возвращался к коньяку. Ланге пил. Не так много, как хозяин кабинета, но достаточно, чтобы поддерживать компанию.

За окнами уже совсем стемнело. Геринг откинулся в кресле, держа в руке новую сигару.

— Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что мы все играем в одну большую игру. И никто из нас до конца не понимает правил. Но правила то всё равно есть. И кто-то их знает лучше других.

Ланге посмотрел на рейхсканцлера долгим взглядом.

— Возможно. Только вот тот, кто думает, что знает правила лучше всех… чаще всего первым и проигрывает.

Геринг расхохотался снова — громко, от души.

— Вот за это я тебя и держу, полковник. За то, что ты иногда говоришь вещи, за которые других давно бы уже…

Он не закончил фразу. Просто махнул рукой и налил ещё бурбона.

Они чокнулись. Старый камин потрескивал. Сигара медленно догорала.

А за окнами февраль 1938 года шёл своим чередом.

7 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Ночь выдалась холодной для этих широт. Ветер с плато приносил сухую пыль, которая скрипела на зубах и оседала на всём, куда долетала. Марко сидел в старом «Фиате» с потушенными фарами, припаркованном в узком проезде между двумя глухими заборами, в сорока метрах от дома Фатимы бинт Саид. Машина стояла носом к улице.

Уже больше двух недель он приходил сюда почти каждую ночь. Иногда менял позицию — то выбирал переулок слева, то останавливался недалеко от старого эвкалипта на противоположной стороне. Иногда сидел в другом автомобиле. За эти три недели ночные посетители появлялись только дважды: велосипедист в капюшоне и пожилой мужчина с палкой, который ушёл через двадцать минут. Ни машины, ни лошадей, ни носильщиков. В доме была только тишина и редкий свет керосиновой лампы за занавеской.

Марко уже почти убедил себя, что ошибся в первоначальной оценке. Может, Ахмед действительно переключился на торговлю попонами и кожей. Может, верхушка решила заморозить всю операцию после провала на дороге к Ауасе. Может, разведка просто зря тратит время.

А потом, в двадцать три сорок семь, послышался звук мотора.

Сначала далёкий, приглушённый, потом — ближе. Марко медленно опустил стекло на два пальца. Звук шёл с юго-запада, со стороны, где кончались каменные дома и начинались глинобитные постройки. Машина двигалась медленно, без фар. Привычные к темноте глаза позволяли различить силуэт: автомобиль был похож на длинный «Фиат-522», чёрный, с высоким багажником и запасным колесом на крыше.

Автомобиль остановился у дома Ахмеда. Дверца со стороны водителя открылась. Из машины вышел мужчина в длинном пальто и феске. Постучал в дверь. Дверь открылась быстро.

Марко взял рацию, лежавшую на пассажирском сиденье.

— Луиджи, — произнёс он тихо, — приехал «Фиат-522». Номер не видно. Объект только что зашёл внутрь. Готовься.

Голос капрала ответил почти сразу, тоже шёпотом:

— Понял. Стою на углу возле бывшей кофейни Гиргиса. Двигатель прогрет. Жду команды.

Марко смотрел, как из дома вышли трое. Сначала Ахмед — в тёмной накидке поверх галабеи. За ним двое мужчин, оба высокие: один нёс большой свёрток, завёрнутый в грубую мешковину, второй — два продолговатых ящика, похожих на патронные или для инструментов. Всё происходило молча. Свёрток и ящики аккуратно уложили в багажник. Потом из дома вышел ещё один человек — видимо, тот, кто приехал на машине. Он закрыл багажник, сел за руль. Ахмед и двое помощников вернулись внутрь. Дверь закрылась.

Мотор завёлся. Машина плавно тронулась, по-прежнему без фар, и поехала на север, в сторону выезда из города.

Марко нажал кнопку рации.

— Луиджи. Машина пошла на север. Багажник загружен. Езжай за ним. Держи дистанцию не меньше двухсот метров, насколько возможно. Не свети фарами, пока не выедете за черту города. Я остаюсь здесь.

— Принял. Выезжаю.

Марко видел, как через минуту из-за угла вынырнул их второй автомобиль — серый «Балилла» с затемнёнными стёклами. Луиджи вёл аккуратно, без рывков. Через несколько секунд обе машины скрылись за поворотом.

Марко остался один. Он не стал заводить мотор. Просто сидел, глядя на тёмные окна дома Ахмеда. Свет внутри не зажёгся. Значит, никто не собирался выходить в ближайшее время.

Улица оставалась пустой.

Вскоре рация ожила.

— Марко, это Луиджи. Мы выехали за город. Сейчас едем по старой дороге на Дебре-Зейт. Скорость невысокая, около тридцати пяти — сорока километров в час. Дорога плохая, ящики в багажнике, видимо, тяжёлые — его сильно мотает на колдобинах.

— Далеко от тебя?

— Примерно двести пятьдесят — триста метров. Иногда теряю из виду на поворотах, но потом снова вижу силуэт.

— Продолжай. Не приближайся. Куда бы они ни ехали — главное узнать место.

— Понял.

Марко откинулся на спинку сиденья. В салоне стало совсем холодно. Он достал из кармана плаща фляжку с кофе — уже давно остывшим — и сделал два глотка.

Луиджи вёл машину осторожно. Дорога на Дебре-Зейт была итальянской, но за пару лет её сильно разбили караваны и дожди. Многочисленные выбоины, камни, колеи от телег. Водитель впереди явно знал дорогу — объезжал самые опасные места, иногда почти останавливался перед особенно глубокими ямами.